Под жарким летним солнцем она обнажила свое большое, как у буйвола, тело. Это тело, названное надзирателями в тюрьме «беркширом», несмотря на длительный голод, по-прежнему весило сто двадцать килограммов. Однако жирные складки на раздавшихся бедрах и животе, как это обычно бывает у толстых женщин, отсутствовали. Накачанные долгим физическим трудом руки, широкие, как у мужчин-спортсменов, плечи и загоревшая дочерна кожа придавали ей еще больше мужественности. При росте не ниже ста восьмидесяти сантиметров мощное тело подпирали ноги — толстые и крепкие, как стволы дуба. Поистине, вид был внушительный. Возраст Чхунхи перевалил уже за вторую половину третьего десятка, однако ее груди, не испытавшие не только материнства, но даже беременности, по-прежнему оставались гладкими, а в центре широких, с ладонь, округлостей торчали твердые соски.
Она набрала в котел воды и, зачерпнув полную кастрюлю, окатила свое разгоряченное тело. Холодная вода, добытая из-под земли, коснулась кожи, и тело, изнывавшее от жары, от испуга встрепенулось, проснулось, и неожиданно стон вырвался из ее груди.
Чхунхи начала мыться. Она терла и терла тело, главное действующее лицо своей трагической судьбы, ни от кого не получившее любви. Это тело, словно униформа небесной кары, от которой нельзя избавиться, заперло ее внутри себя и всю жизнь таскало с собой, оно прошло длинный-длинный путь и, наконец, снова привело ее на этот кирпичный завод. Солнце сожгло его, местами виднелись синяки и раны, однако кожа еще сохраняла свою упругость. Словно возбуждая себя, она нежно и заботливо, настойчиво и тщательно вымыла каждую часть своего тела. Скатывая с себя грязь, она вспомнила лицо отчима Муна. Давным-давно, когда вес Чхунхи уже приближался к ста килограммам, он мыл ее перед колонкой и приговаривал:
— Чхунхи, вот этими толстыми ногами ты можешь месить глину крепче, чем кто-то другой, а вот этими большими руками можешь переносить больше кирпичей, чем кто-то другой, и это все, так и знай, — твое счастье.
Мун, научивший ее обжигать кирпичи, незаметно для всех стал потихоньку слепнуть и окончил свою жизнь в совершенном одиночестве и глубокой печали. Грудь Чхунхи вдруг как будто сдавило, и растирающие тело руки на секунду замерли. Но она не плакала.
Завершив «баню», на которую ушло много времени, она взялась за одежду, сброшенную рядом, тщательно постирала и разложила на траве.
Из далекого ущелья повеяло холодом. Закрыв глаза, она оценила силу ветра, что пронесся, облизывая ее большое обнаженное тело. Давно она не испытывала такого ощущения свежести. Благодаря чистой воде ее обостренные с рождения чувства пробудились, и она смогла почувствовать смешавшуюся с ветром холодную и влажную атмосферу ущелья, запах енотовидной собаки, спящей в укромном месте в расщелине скалы, все ароматы диких трав, что вобрал в себя ветер, пролетая над полем. К ней пришло ощущение покоя от осознания того, что она наконец пришла именно туда, куда следовало идти, и давно сковывавшее ее напряжение потихоньку стало спадать.