— Дянгу старый, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Курить любит. Табак у Дянгу свой, сам сушил. Крепкий, русским не понравится.
Я кивнул. От его трубки и правда пахло не махоркой — чем-то терпким, чуть сладковатым, с дымком и пригоревшей травой. Наблюдая за Дянгу, я и не заметил, как казаки стали собираться в круг. Тряхнув головой, я подошёл к своим.
Травин вышел в круг, снял фуражку. Подождал, пока стихнут разговоры, обвёл всех спокойным, но уставшим взглядом.
— Казаки! — начал он. — Дело такое. Богдойцы рядом. Сколько точно — не поняли, в суматохе не сосчитать. Может, двести, а может, все триста. И, судя по следам, пушки у них есть или скоро подвезут. Орочье стойбище вырезали и, может быть, скоро будут здесь.
В кругу загудели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то, напротив, начал бахвалиться. Терентьев погрозил храбрецу кулаком, и тот замолчал.
— Тихо! — Травин поднял руку. — Выбор у нас небогатый. Либо в крепости отсиживаться, либо в поле бить. В крепости — частокол у нас крепкий. Но сами должны понимать, у богдойцев пушки. А в поле — грязь. Наша главная сила, казачья, верхом драться. Только вот конница в этой жиже по брюхо пойдёт. Тоже не сахар.
Травин закончил, надел фуражку и отошёл в сторону. Несколько секунд все только глядели друг на друга, да размышляли. Наконец Гаврила Семёнович крякнул, почесал рябую щеку и вышел вперёд.
— Я так скажу, Михаил Глебович. В крепости нас заморят. Еды у нас на неделю, не больше. А у них обозы, они долго простоят. Если пушки подтащат, стены рухнут. Так что, братишки, что угодно, но не за стенами отсиживаться.
Терентьев шагнул в круг следующим, раздвинул плечом молодняк.
— А если ночью ударить? Как тогда, с пушками? Пока они спят, подобраться, шуму наделать…
— Какое ночью! — перебил его рябой урядник. — Дожди который день, они мокрые спят, небось. Чуткие, как псы. Подберёшься тут…
— Племена надо звать, — сказал я, выходя в круг. — Орочи, нанайцы, гольды. Они лес знают, грязь им не помеха. Если вместе ударим — у нас не сотня, а триста стволов будет.
— Ага, и пока мы их соберём, богдойцы придут, — с сомнением произнёс Григорий.
— Успеем, — ответил я. — Я верхом, за день обернусь.
— Один? — спросил Травин.
— Дянгу с собой возьму. Он с ними говорить будет.
Дянгу поднялся с корточек, подошёл ближе к нам. В свете костра блеснули его амулеты.
— Казаки, — сказал он по-русски, медленно, но твёрдо. — Дянгу пойдёт. Орочи пойдут. Дянгу с нанайцами говорит, с гольдами говорит. Они послушают. — Он помолчал. — Дянгу старый, а помнит. Когда русские пришли, они не убивали. Торговали, помогали. Богдойцы убивают. Нанайцы помнят. Гольды помнят. Придут.