Мужик понял, что дело дрянь, и оказался порядочным. Молча, всего лишь кивнув, прыгнул в машину. Взревел двигатель, «Нива», подпрыгивая на кочках, рванула к берегу с включенным дальним светом. Давай, дядька, родной! Поднажми!
Я бежал перед «Нивой», потом параллельно, затем уже догонял ее… В свете фар между зарослями мелькнула какая-то тень — человеческий силуэт! Задергался, словно его застукали за чем-то постыдным, вскочил и нырнул в кусты. Я прибавил ходу — хорошо, что начал тренироваться. Мужику, видимо, тоже не понравился тот неизвестный, он выскочил из машины и, тяжело бухая рыбацкими сапожищами, побежал рядом со мной.
— Что там, парниш? — слегка клокочущим голосом спросил он. — Кого ловим?
Я помотал головой, открыл рот, и тут… Вовремя остановился, едва не споткнувшись о лежащее в траве тело. Светлые мокрые волосы, покрытые цветастой косынкой, черное платье в мелкий белый горошек задрано и разорвано. Туфель на ногах нет, валяются неподалеку. Не сразу, но я узнал ее — девушка-археолог с раскопок, за кем отчаянно и безнадежно пытался ухаживать аспирант Тимофеев.
— Ох ты ж, господи!.. — булькнул рыбак, тоже остановившись.
Девушка еще была в сознании, но жизнь уходила из нее с каждым мгновением. Губы разбиты, скрюченные пальцы дрожат, под ногтями грязь — видимо, тащил он ее, а она не давалась, цеплялась за землю. Вон даже трава выдранная рядом лежит. Глаза навыкате, и кровь… Всюду просто море крови, по которой мы с мужиком пробежали, приняв за росу. И страшная рваная рана на шее девушки.
— Кто? — к горлу подступил предательский ком, но я все-таки выдержал. — Кто? Как он выглядел?
— Он… он… — девушка попыталась что-то сказать, и в этот миг жизнь окончательно ее покинула.
Я вздрогнул. Эти глаза… За свои настоящие пятьдесят два я повидал многое. В том числе трупы — в двадцатые годы нового века их тоже хватало. Но я никогда за все это время не видел уходящую жизнь. Девушка, убитая тварью-маньяком, была жестоко обезображена, даже почти что выпотрошена местами. Вот только страшнее всего оказался тот самый момент, когда глаза страдающего человека, полные боли, внезапно обретают умиротворение, стекленеют, а сам человек за мгновение превращается в поломанную реалистичную куклу. Мертвую куклу.
А я ничего даже не успел сделать. Просто не смог бы — слишком быстро она ушла.
— Поешь, сын, — отец в очередной раз мягко придвинул ко мне тарелку с дымящейся манной кашей и маслом.
Хотя, нет. Она уже не дымилась, даже успела покрыться застывшей корочкой. Сколько я так сидел, уставившись в кухонные обои, сложно сказать.