— И ты случайно трахнул ее на заднем сиденье?
Скрещивает руки на груди и расставляет ноги. Вот такие они Гордеевы. Нагадил и поза Наполеона, хоть в лоб хоть по лбу. Хамы и предатели.
— Алён … Она не чужой мне человек.
Шутит да? Или издевается?
Припечатываю раскрытыми ладонями ему по плечам, аж гореть начинает и ору.
— Ты такой же, как Сергей.
— Не сравнивай меня с ним, – цедит сквозь зубы.
Как же. Любое упоминание о брате личный триггер, да? Только нечего упираться. Яр на поверку оказался таким же мудаком. Отличие братьев в том, что Сергей хотя бы был прямой в своих сумасбродных желаниях и не скрывал их, а вот Яр просто гад подколодный.
Он хуже.
— А то что? Жаль застрелить некого, да? За неподчинение.
Его братец, недолго думая, убил мою любимую собаку. За то, что отказалась от бредовой идеи растить планируемого ребенка от его любовницы, а потом лучше не вспоминать что было. Я сейчас режу по живому, но не только мне должно быть оглушительно больно.
— Ты дура, – бледнеет Гордеев.
— А ты умный! Иди назад и обогрей несчастную. Замерзла, наверное, без тебя.
— Хватит, – обрывает он. Потом хватает меня за плечи и встряхивает, – что ты хочешь от меня, Алёнка? Ну? Я разве что-то обещал?
— Я спала в твоей кровати, – немею, – этого мало? Ты говорил, что я тебе нравлюсь. Этого мало? Говорил, что мечтал обо мне.
Яр закрывает глаза и сглатывает. Жилы на шее перетягиваются, как канаты, того и смотри лопнут. А потом взгляд, как безжалостный нож. Слова и того хуже.
— И что?
— Подожди, – осеняет меня, – ты что, спал с нами двумя?
— Нет. До сегодняшнего дня ты была единственной.
— А теперь нет …
— Теперь нет …
Удар под дых. Перерублен спинной мозг. Нервная система разрушена.
За что мне все это? Мама, папа, вы меня на мученье родили? Поднимаю глаза в небо, прижимаю руки к груди. В который раз … Почему вы не забрали меня с собой?! Немо ору в небеса. Но там даже мой Хан.
Я одна. Я снова одна!!!
Бедная наивная дурочка.
Сколько еще обжигаться? Сколько гореть на медленном огне? Ну скажите срок, я подготовлюсь. Буду ждать, терпеть, стиснув зубы.
В себя прихожу, когда начинаю окончательно задыхаться.
— Ну что ж. Тогда всего тебе с ней хорошего.
Едва силы нахожу, чтобы выдавить на прощание. В голове щелкает и взрывается. Мне так плохо, так душно, что хочется орать дурниной. Внутри зреет чернота, она провоцирует на то, чтобы вцепиться Яру в одежду, трясти его, бить по лицу, что-то требовать и снова хлестать по щекам. Но я не могу. Внутри все ходуном, а на деле руки поднять не могу. Меня будто частями выключает.
— Подожди, – касается пальцем плеча. Дергает будто оголенный провод в двести двадцать к влажной коже приставили, – так расставаться нельзя.