Я сглатываю. Нюра испуганно смотрит на меня, осознание, что именно я вижу, отражается в ее глазах. Там паника и ужас. Она резко натягивает кофту обратно вверх, до самого подбородка.
— Это не то, что вы подумали!
— И что же я подумала? — Мой голос звенит от напряжения. — Что Белый… тебя бьет?
— Что? Нет, конечно! — Кузнецова театрально смеется, — Нет, нет, у нас с Филиппом Львовичем все хорошо, просто он иногда бывает слишком импульсивен, но так ведь всегда было. С вами тоже?
И взгляд. Прямо в душу. Так смотрят люди, потерявшие всякую надежду. Те, кто больше ни во что не верят.
Ни во что.
И никому.
Аня дрожит, то ли от холода, то ли от нервов. Медленно, все еще раздумывая, зачем делаю это, снимаю с себя куртку и протягиваю ей.
— Ты продрогла, — поясняю в ответ на полный непонимания взгляд.
Я чувствую, что нам нужно поговорить, но не готова приглашать Кузнецову в наш с Никитой дом, будто она его запачкает одним своим присутствием. Но и оставить Аню вот так, трястись и клацать зубами тоже не могу.
— Спасибо, вы такая добрая.
Угу. Чересчур. Раз не прогнала идиотку и слушаю, что она там лопочет.
Про тяжелую жизнь. Про родителей, которые от нее отреклись, когда узнали, что Белый не торопиться жениться на пропащей дочери. Про то, что Инесса Марковна даже на порог не пустила сына, и отказалась что-либо слышать о его любовнице.
«У меня нет и не может быть никаких внуков» — прочеканила эта невероятная женщина. — «Римма не беременна, я знаю это точно, а чужие ублюдки меня не интересуют».
И про то, как злился от этого Белый, я тоже теперь знаю. Мне свекровь рассказывала об их разговоре как о чем-то незначительном. Мол, позвонил справиться о делах, рассказывал про роман, да связь была плоха, не расслышала. Теперь я понимаю, что скрывалось за этим коротким, но полным решимости «не расслышала». Я знала, что Филипп даже в гости к ней не зашел, но не удивлялась этому. Последние годы он избегал мать, считая, что забота о больном человеке сбивает с него писательский настрой. После их коротких встреч он надолго уходил в себя, срывал сроки по главам, грустил. Я знала и причину этой грусти, Белый до острых игл под ребрами боялся немощи. И каждый раз при взгляде на свою не ходящую мать видел не полную жизни и благородства женщину, а отражение собственного кошмара.
Того, который случился с ним наяву.
— Филиппу Львовичу, конечно, не просто, — всхлипывает Нюра, — ноги на погоду болят, это называется фантомные боли. Он их не чувствует, а сейчас… по ночам крутит. И книга не идет, потому что… он не привык со мной непутевой работать, а так как вы… у меня не получается, я пыталась.