Пустота? Нет. Пустота слишком проста.
Скорее усталость, смешанная с внутренним холодом. Будто кто-то много лет подряд открывал во
мне окно зимой и забывал закрыть. И я научилась жить на сквозняке.
Телефон завибрировал в сумке.
На экране высветилось: Муж.
Даже не «Игорь». Просто — муж.
Я несколько секунд смотрела на это слово и вдруг подумала, что иногда самый страшный
диагноз для брака — когда имя исчезает, а роль остается.
— Да, — ответила я.
— Алла, привет, — голос Игоря был ровным, низким, привычным до боли. — Вы где?
— В «Гостином дворе». Ищем Карине платье на выпускной.
— Я заезжал домой, вас нет.
— Потому что мы не умеем телепортироваться, — сухо сказала я.
Пауза.
— У меня вечером важные переговоры, — произнес он тем самым тоном, которым мужчины обычно
сообщают о вещах, заранее не подлежащих обсуждению. — Вернусь поздно. Может, очень поздно.
Я закрыла глаза.
Важные переговоры. Поздно. Очень поздно.
У некоторых слов есть запах. Эти пахли чужими духами, гостиничными простынями и враньем,
которое повторялось так часто, что почти стало семейной традицией.
— Как обычно, — сказала я раньше, чем успела остановиться.
Снова пауза. Уже тяжелее.
Где-то на другом конце города мой муж, вероятно, поморщился, провел рукой по лбу и
посмотрел в окно так, словно это я усложняю его и без того непростую жизнь.
— Алла, не начинай.
— Я и не начинаю, Игорь. Это уже давно все идет без пролога.
— Ты прекрасно знаешь, какая сейчас ситуация.
— Да, — ответила я, глядя на светло-голубое платье в руках консультантки. — Я прекрасно
знаю, какая у нас ситуация.
Он молчал.
И я тоже молчала. Потому что если бы я сказала еще хоть слово, в моем голосе проступило бы
то, чего я не могла себе позволить: боль. А боль — это слабость. Особенно когда тебя уже
давно не выбирают.
— Ладно, — наконец произнес он. — Поговорим потом.
— Конечно. Когда-нибудь. Потом. Как всегда.
Я нажала отбой и положила телефон в сумку так аккуратно, будто это был не гаджет, а граната
с выдернутой чекой.
— Мам, смотри!
Карина вышла из примерочной в длинном платье цвета июньского неба — нежном, легком, с
открытыми плечами и тонкой талией. Она выглядела неожиданно взрослой и такой красивой, что у
меня на мгновение защемило под ребрами.
Вот она — моя девочка. Еще вчера спала, обняв плюшевого медведя, а сегодня уже стоит передо
мной на тонких каблуках, смущенно расправляя волосы, и в ее взгляде впервые проступает то
самое женское знание о себе, которое когда-то сводило мужчин с ума во мне.
— Ну? — спросила она тревожно.