Ольга шумно вдохнула и покачала головой.
— Вы… добить меня решили своей добротой.
Вот тут он бы поспорил. Он плохо сейчас разбирался, кто кого собирался добить. По ощущениям, недолго осталось как раз ему и его истощившемуся терпению.
Уходи, глупая. Прощайся, спокойной ночи. И уходи.
Потому что при каждом новом взгляде из-под ресниц и движении пухлых розовых губ тело отзывалось ноющей болью желания.
Но она не попрощалась. Спокойной ночи не пожелала.
Она решила устроить ему последнее испытание.
Худшее из возможных.
— Булат, послушайте…
Она дико нервничала, но сделала это. Приблизилась к нему почти вплотную и, поколебавшись всего пару мгновений, положила ладонь ему на грудь.
Дыхание прервалось будто само по себе.
— …н-не знаю, как это выглядит. Но и знать не хочу. Просто… если бы вы захотели, я… то есть… это не потому что я благодарна, понимаете?
— Ольга, — он с трудом отыскал свой голос — я ведь сказал, что никакой платы с вас не возьму.
Она дрожала, но не отступала.
— Это не плата. Я… этого тоже хочу.
Последние два слова он, кажется, выдумал. Настолько тихо она их произнесла.
— Не потому что я вам помог, — его голос осип до безобразия. — Не потому что вы вообразили, будто обязаны.
Она мотнула головой, но её ладонь соскользнула с его рубашки. Кажется, она начинала жалеть о затее.
Поздно.
Мосты за его спиной ревели от пламени.
— Ольга.
Она поколебалась, но всё же подняла на него взгляд.
— Дверь заперта. И вы не доберётесь до неё раньше меня.
Её губы приоткрылись, будто она собралась что-то сказать… но так ничего и не сказала.
— И не выйдете из этой комнаты до утра.
— До утра?.. — вырвалось у неё, но в глазах он не заметил испуга.
— На меньшее я не согласен. И если у вас были планы на сон… сожалею.
Она отважно встретила его дуреющий от желания взгляд и прошептала:
— Не стоит.
Остальное он, к сожалению, помнил предельно смутно.
Только нежность раскрывшихся ему навстречу губ с лёгким привкусом мяты. Грешно сладких и мягких, подрагивавших от волнения.
И её тонкие пальцы, лёгшие на его напряжённую шею.
И гладкую кожу под своими горячими пальцами.
И рвущееся бельё.
И её неразборчивый, лихорадочный шёпот.
И протяжные стоны, когда он жёг поцелуями шею и затвердевшие вершинки груди.
И своё сбившееся дыхание. Настойчивость и нетерпеливость.
И слепящий огонь, накрывший его с головой, когда она обхватила его бёдра, принимая в себя без остатка.
Всё длилось мгновения и века.
Он плохо помнил себя, когда их шумное дыхание стихло, и совсем не помнил себя… до неё.
Возможно, уже никогда и не вспомнит.
К слову, он сдержал своё обещание. Постель они не покинули до утра.