Он молчит.
— Так и знала, — окидываю его презрительным взглядом. Нервная дрожь соединяется с той, что даёт холод, и голос дрожит.
— Садись в тачку, — протягивает ко мне руку, но уворачиваюсь.
— Завтра подаю на развод, и…
— Никто не работает, — напоминает, и приходиться согласиться.
— Значит, после выходных.
— Ян, не руби с плеча.
— Тебя не спросила, что мне делать!
— Я люблю Ланку и тебя.
— Но это не помешало любить кого-то ещё! — кривая усмешка трогает мои губы. Вообще не смешно, тупо защитная реакция.
— Это не любовь, Ян, — он повысил голос, разводя руки в карманах пальто в стороны. — Просто…
— Ты прав, Кораблёв, это не любовь, — горько покачала головой, не чувствуя колени в тонких капроновых колготках. На мне наряд не для выяснения отношений на морозе. Он был для него.
Холод забрался не только под одежду, но и в самое нутро. Ледяной, пронзительный, мерзкий. Хотелось, чтобы Эд сгрёб в охапку, прижимая к себе, услышать, что это шутка, что мне всё показалось, но нет.
«Заткнись, Яна, пожалуйста, не нагнетай», — сказала самой себе.
— Заеду за вещами, — бросила напоследок, и голос показался замогильным, будто конечная остановка. Дальше пути нет. Ну, а как еще⁈
Бросила взгляд на окно квартиры. Отца не было, всё же тактичный он у меня.
— Удачи, — зачем-то вырвалось, и я заставила себя двинуться с места.
— И если мне сомненье тяжело,
Я у нее одной ищу ответа…
Не потому, что от неё светло,
А потому, что с ней не надо света.
Замерла, услышав строки, которые и раньше заставляли меня плакать. Чем там любит женщина? Наверное, я из типичных. Мне говорят — я верю. Кораблёв снова вынимал из меня душу, используя против меня моё же оружие.
Обернувшись, взглянула на того, с кем жила все эти годы. Чёрт, чёрт. На лице маска презрения, а внутри уже потекла. Я реву, чтоб тебя.
Будь одним. Или последним козлом, или тем, кого я до сих пор люблю. Уйди, Яна, просто развернись и уйди!
Это было единственный стих, не считая «У Лукоморья», который знал Кораблёв. Ещё в начале наших отношения я прочла ему строки, а он запомнил. Не потому, что грёбанный романтик, потому что этим можно было меня усмирить. А он не тупой, он сразу понял.
Порой шептал мне, и тогда что-то внутри переворачивалось, ведь из его уст это звучало иначе. Это было признание. Наше с ним признание.
Блондинка-Снегурка, и я трезвею.
— Ты их помнишь? — ласково говорю, ломая комедию, и смотрю на него с нежностью, будто и впрямь стихи на меня повлияли так, что готова простить.
— Никогда не забывал, — делает шаг ближе и, кажется, поверил.
— Надо же. Четыре строчки, и я потекла, да, Кораблёв? — смотрю в его глаза, резко меняясь в лице. — Именно так решил? Думаешь, всё просто? — вскидываю брови. — А что? Запатентуй, — не могла успокоиться. — Нет, правда. Переспал с другой — стих, залетела — поэма, развестись захотел — роман в стихах. Мы ж бабы-дуры, прочитал и простила! Да⁈