Сильными не рождаются. Ими становятся. Когда нет другого выхода. Аника Зарян.
— Спасибо… Да… Да, тяжело… – слова текут сами, как молитва, заученная за три года у постели мамы.
Больно.
Больно так, что не могу дышать.
В просторной гостиной, где я в прошлом любила включать музыку, стоит низкий, неумолкаемый гул разговоров. Шепот. Робкие всхлипы. Обрывки фраз:
— Молодая, и семидесяти нет…
— Царство небесное, намучилась…
Намучилась, да.
И не только мама…
Я киваю, улыбаюсь какими-то нужными мышцами лица.
— Спасибо, что пришли.
Моя черная юбка – чуть ли не единственное, что способно удерживать мой взгляд надолго в этом расплывчатом мире.
Чтобы не слышать, ищу глазами мою главную точку опоры. Моего любимого мужа. Нахожу – и наконец делаю глубокий вдох, как будто до этого кто-то сжимал моё горло в тиски, которые исчезли от одного только взгляда на Диму.
Я вижу его через головы гостей. Мой Дима. Стоит у высокого панорамного окна, за которым медленно кружится декабрьский снег. Рядом – Виолетта.
Моя Виолетта.
Стоит рядом с Димой, положив руку ему на предплечье. Поддерживает. Как друг семьи. Как моя подруга. Ее жест безупречен: сдержанная забота, профессиональное сочувствие. Сквозь туман своей усталости мысленно по слогам собираю в слова то, что чувствую:
«Слава Богу, они рядом со мной. Не знаю, как бы я без них справилась…»
Рядом возникает Катя — кузина мужа, с которой я не виделась несколько лет. Стоит теперь передо мной с опухшими веками и чашкой чая в руке. Её глаза красны, губы подрагивают. Она ставит кружку на столик. Сгребает меня в охапку резко, почти болезненно.
— Вер, я просто… Я просто… Я восхищаюсь тобой. Честно. – Голос Кати срывается на шепот, губы почти касаются моего уха. – Ты так спокойно это принимаешь. Я бы… Клянусь, я бы с ума сошла на твоем месте!
Машинально отвечаю, глядя поверх Катиного плеча на фигуры у окна – Дима чуть склонил голову к Вите, что-то говоря. Вита кивает, ее пальцы чуть сжимают его руку – жест поддержки.
— Это жизнь, Кать… – шелестят мои губы будто заготовленные фразы: – Я приняла, смирилась… Что поделаешь.
Катя отстраняется, пялится на меня с каким-то диким, мокрым от слез недоумением.
— Смирилась?
Воздух в доме густой и тяжёлый, словно пропитанный свинцовой пылью. Он неподвижен, пахнет воском от горевших накануне свечей, сладковатым ароматом роз из венков и едва уловимым, но въедливым запахом холодного куриного бульона.
Меня потряхивает, и я уже жалею, что с утра пропустила таблетку.