— О… не пожурят. Я всё про тебя расскажу им! Всё! — нервно засмеялся комендант, щерясь окровавленным ртом.
— Что ты расскажешь? Что? — скривился сын Первуши.
— Что ты людьми торговал в обход государева запрета. Что ты с Ганзой знался и был моим доверенным лицом. Что… — начал было ещё говорить комендант, но получил сапогом под дых и прервался на полуслове.
— Дурак… ой дурак… — покачал головой Устин. — Ты просто не знаешь, как пытают при дознании. И как слова проверяют. Ты не сможешь всего этого бреда наговорить. Просто не сможешь. И правда из тебя будет литься рекой. Ведь боль — плохая подруга лжи. А потом, чуть погодя, тебя снова станут пытать и допрашивать. И если твои новые слова станут расходиться с первыми, то ещё пытать… и ещё… и ещё… и так, пока под болью ты не станешь сказывать раз за разом одно и то же. И поверь, тварь, оговорить невиновных у мясников Евдокима не получится. Они знают своё дело.
— Верь в свои сказки… — прошипел комендант.
— Раздеть до исподнего и увести в холодную, — отдал приказ Устин своим стрельцам вместо ответа на реплику коменданта… бывшего уже коменданта.
Город гудел.
Город ходил на ушах.
Потому что всех представителей Ганзы вязали, а их имущество арестовывали. И корабли, повреждённые «Посейдоном», нашедшие в порту Риги своё спасение, оказались там в плену.
Местами это превращалось в вооружённые стычки. Но без всяких надежд на успех, впрочем, для бедных ганзейцев. Самые сильные абордажные команды у них были на тех кораблях, что шли на острие атаки. Остальные же корабли обычные. Для массовки. Чтобы нормально оцепить акваторию. И вот те карраки, что рвались к «Посейдону», ушли в основной массе на дно. Слишком опасными оказались для сшивных судов попадания пушечных ядер. Вроде дырка в борту небольшая, а течь обширная, ибо открывалась она вдоль двух-трёх досок борта, расшатанных таким ударом. Помп у ребят не было, а вёдрами много не отчерпаешь. Тем более быстро…
А в то же самое время в Москве Иоанн уже утверждал план мероприятий для предотвращения в будущем подобного рода инцидентов. Понятное дело, что измена — дело такое. Была, есть и будет есть. И ничего с этим не поделаешь.
Однако внезапное нападение у своих берегов — это дело до крайности неприятное. Так что король утвердил строительство сети дозорных вышек. Больших таких, укреплённых и весьма высоких. И типовых. Он вообще любил всё типовое да серийное… за что сам себя нередко журил, порицая словами о квадратно-гнездовом мышлении…
Мощное основание этой дозорной башни надлежало формировать, заливая плиту из известково-песчаного раствора, на которой должна была располагаться ступенчатая башня восьмиугольного сечения с толстенными стенами внизу и совсем тоненькими наверху. Но тоненькими как? В три кирпича с пустотами.