— Слышал… слышал… — покивал этот толстяк и вопросительно уставился на Сильвио. Тот кивнул и осторожно ссыпал несколько жемчужин обратно в мешочек. — Твой хозяин щедр.
— Я рад, что ты это понимаешь.
— Но он жесток и может забрать то, что даёт. Мне тут птичка в клюве принесла интересные слова о том, что бедный Палеолог сгорел в своём особняке не просто так.
— Он был очень жаден и глуп, — пожал плечами Вакула. — Жадность — смертельно опасный порок. Это тебе любой падре подтвердит.
Помолчали.
— Не хочешь? — наконец спросил Вакула.
— Если что-то пойдёт не так — нас всех убьют. Ты думаешь, мне не намекали после того дела? Они вас искали.
— А ты думаешь, будет кому вам мстить?
— Что ты задумал?
— В таком деле нельзя оставаться в стороне. Тебе нужно решить — с кем ты.
— А если я не хочу?
— То ты окажется разменной монетой в этой борьбе. Не мы, так они. Или ты полагаешь, что не сейчас, так потом они не выяснят, кто поучаствовал в жизни тех уважаемых работорговцев?
— Мы их пальцем не тронули.
— Они мертвы. И те, кто имел с их торговлишки долю малую, вряд ли удовлетворятся этим ответом. Так что тебе нужно либо бежать к ним на покаяние, либо идти уже до конца. Тем более что твои аппетиты пока не достигли безумия Палеолога, и мой хозяин готов их оплачивать.
Тишина.
Толстяк крутил перед глазами крупную золотую монету и думал. Ловко так крутил. Перебирая пальцами.
На секунду остановился, вглядываясь в надписи.
— Что здесь написано? Это по-вашему, да?
— Империя римлян[2]. Тебя ведь это интересует?
— Империя римлян… — медленно повторил толстяк, вглядываясь в орла на аверсе. — Это ведь не шутка, да?
— Я похож на шутника?
— Хорошо, мы в деле, — в очередной раз крутанув монету, подбросив её и не поймав, заявил этот упитанный мужчина. Орёл упал на кучу монет. Чуть подпрыгнул и соскользнул к мешочку с жемчугом. — С твоим хозяином приятно иметь дело…
Ближе к полуночи к особняку одной из семей работорговцев подошла неприметная процессия. Какой-то паренёк в крепкой, но бедной и заношенной одежде тащил двухколёсную тележку. Совсем небольшую, ветхую и неприметную. В ней лежали позвякивающие керамические горшочки, горлышки которых были заткнуты тряпицей. От них немного пованивало, но чем конкретно — не разобрать. Но однозначно чем-то неприятным, из-за чего внимания к себе у ночных обитателей они не привлекали.
Рядом шёл ещё один такой же «убогий», надвинувший капюшон на самые глаза. И нёс в руке масляную лампу, укрытую от ветра мутными стёклами. Сам же опирался на палку, имитируя всем своим видом старика.
Остановились.