— Слушаюсь, — тут же отозвался голос в трубке, и связь прервалась.
Хан бросил взгляд на слугу. Тот был бледен, но рука, державшая запасную рацию, не дрожала.
Из шатра по-прежнему лился поток голосов, смеха и музыки. Один, спотыкающийся голос затянул новую песню. Кто-то громко спорил о чём-то. Они пировали в своём ковчеге тепла и света, не подозревая, что глубина вокруг кишит акулами.
Байрак сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, прочистил разум, вытравив последние остатки гнева. Осталась только ясная, ледяная решимость. Он повернулся и снова вошёл в шатёр.
Его возвращение было чуть более стремительным, чем уход. Маска гостеприимства была на месте, но в уголках губ затаилась не улыбка, а лёгкая, едва читаемая суровость. Он не пошёл к своему месту, а остановился у очага, в центре всеобщего внимания.
— Гости дорогие! — его голос, на этот раз без грома, но с металлической властностью, прорезал гул. — Пир наш крепок, а мир — хрупок. Я слышал, будто в лесу завыли волки. Но мои овцы — под надёжной защитой.
Он обвёл взглядом замерзающих гостей. Его глаза, эти самые «обсидиановые лезвия», скользили по лицам, выискивая не преданность, а малейший намёк на испуг, на вину, на осведомлённость. «Кто-то новый. Сильный и наглый». Возможно, тот, кто послал наёмников, сейчас сидит за этим столом и пьёт его мёд.
— Давайте же пить не только за стражу, но и за бдительность каждого из нас! — провозгласил он, поднимая найденную на ближайшем столе чужую чашу. — За зоркий глаз и твёрдую руку! Чтобы ни один враг, ни явный, ни тайный, не посмел нарушить наш покой!
Это был уже не просто тост. Это был вызов. Брошенный в лицо неизвестному предателю и всем, кто даже помыслил бы о предательстве.
— Я тебе говорю, — сидя перед костром и ножом очищая от кожуры яблоко, сокрушался Ворон, наёмник, с наполовину огрубевшей чёрной кожей на правой руке, — снег в августе — плохая примета…
Он отрезал тонкую дольку яблока и насадил её на кончик ножа.
— Сам видел, как однажды, в году, когда умер прежний император. Тогда тоже выпал снег. Вымерли отары, вымерзли посевы. Голод, мор… а потом и меч.
Он бросил взгляд на свою почерневшую руку, сжатую в рукояти ножа. Кожа на ней была не просто грубой — она напоминала высохшую, потрескавшуюся глину, усеянную причудливыми тёмными прожилками.
— Это не снег, — с сомнением произнёс низкий, спокойный голос высокого парня, закутанного в потертый плащ, он снял перчатку и протянул ладонь к теплу. — Это все проделки местного князя. Я убежден в этом. Помнишь, что нам говорили при найме? Что дело рискованное, что князь, хоть и хреновый, но маг.