Я прикрыл глаза, вспоминая сегодняшний бой. Афанасий Уваров даже перед смертью не понял, за что умирает. Для него убийство полусотни беженцев было чем-то незначительным, бытовой необходимостью.
— Они искренне не понимали, — сказал я. — Фёдор удивился, что я вломился к ним из-за «какой-то черни». В их картине мира простолюдины — это расходный материал, не более.
— Вот именно! — Коршунов с чувством ударил ладонью по колену. — И ведь не только Уваровы такие. Половина аристократии так думает. Может, не все до убийств доходят, но отношение то же самое. Мы для них — говорящий скот.
Мимо промелькнул ночной патруль — четверо полицейских с фонарями и оружием. Они проводили нашу машину настороженными взглядами, но останавливать не стали.
— У тебя ещё двое в списке остались, — напомнил я. — Генерал Карагин и агент Рубцов.
Коршунов усмехнулся — резко, зло.
— О, эти фрукты покрепче Афанасия будут. Карагин — старый лис, за двадцать лет службы в контрразведке столько грязи на всех собрал, что его пальцем не тронешь. А Рубцов… Эта сука после того, как мне ногу взрывом оторвало, ещё и издевался. Прислал письмо в духе: «Что, Коршунов, допрыгался? Теперь на одной лапе скакать будешь, как цирковая собачка».
В его голосе прорезалась такая ненависть, что в салоне словно похолодало.
— Когда-нибудь я до них доберусь. Может, не завтра и не через год, но доберусь. Только вот одного Афанасия мало оказалось. Думал, хоть чуть легче станет, а внутри всё та же пустота. Как была дыра в душе, так и осталась.
Я повернул голову, внимательно глядя на разведчика.
— А может, дело не в них? Может, дыра не от того, что они сделали, а от того, что ты потерял?
Коршунов бросил на меня быстрый взгляд.
— В смысле?
— Ты же не просто ногу тогда потерял. Карьеру, положение в обществе, веру в справедливость. И сколько негодяев ни убей — это не вернётся. Новую жизнь строить надо, а не только старые счёты сводить.
Разведчик задумчиво поскрёб щетину на подбородке.
— Может, вы и правы, боярин. Только вот привычка — вторая натура. Двадцать лет в контрразведке научили всё раскладывать по полочкам: вот враги, вот цели, вот задачи. А как по-другому жить — не научили.
Мы свернули в переулок, где располагалось представительство. Впереди показались знакомые ворота.
— Знаете, вы, пожалуй, правы насчёт новой жизни, — продолжил Коршунов. — Я это и сам начинаю понимать. Месть — она как наркотик. Думаешь, ещё одна доза — и полегчает. А на деле только глубже затягивает.
Я припарковал машину у ворот и заглушил двигатель.
— Если так подумать, — разведчик затушил трубку, — ваша идея с представительством, с разведкой и агентурой в соседних городах — это ведь строительство нового. И мозги мои старые на что-то полезное идут, не только на то, чтобы планы мести вынашивать.