Моя мать, умершая во время осады, отдав свою порцию детям слуг.
Всё это можно было не помнить. Всё это можно было стереть, просто перестав быть.
Я почувствовал, как края моего сознания начинают размываться. Не растворяться в чём-то — исчезать. Будто меня никогда не было. Будто Хродрик, Прохор Платонов — всего лишь сон. Но чей сон? Может, Хродрик снился Прохору? Или Прохор — Хродрику? Или оба мы — чужой сон, который вот-вот закончится, и проснётся кто-то третий, поняв, что никогда не был ни императором, ни князем, а лишь мечтал об этом?
Нет!
Не знаю, откуда взялось это слово. Может быть, из последних остатков воли. Может быть, из упрямства, которое было моим проклятием и спасением всю жизнь.
Я не боролся с Бездной — это бесполезно. Нельзя бороться с тем, чего нет. Вместо этого я утверждал.
Я существую.
И вспоминал.
Лицо Хильды в день свадьбы. Я существовал, потому что она смотрела на меня.
Астрид — пятилетняя, измазанная кашей, но абсолютно счастливая. Я существовал, потому что показал ей, что такое быть настоящим правителем для своего народа.
Руку Трувора на плече после битвы при Ладоге. Я существовал, потому что он был рядом.
Смех Синеуса — ещё человеческий, до того как тьма взяла его. Я существовал, потому что мы смеялись вместе.
Запах кузницы, где отец выковал Фимбулвинтер. Я существовал, потому что учился у него.
Руки матери, перевязывающие мои детские раны. Я существовал, потому что она заботилась о своих сыновьях.
Каждое воспоминание было доказательством. Не якорем, который удерживает от падения — аргументом в споре с Бездной. Я помню, значит, это было . Это было, значит, и я был . Я был, значит, я есть .
Я попытался вспомнить дальше. Новую жизнь. Новых соратников и друзей. То, что делает меня сейчас реальным.
Их лица.
Их голоса.
Их…
Воспоминания блёкли.
Как выцветшие картины. Контуры расплывались. Черты лиц стирались. Я пытался удержать образ девушки с рыжими волосами — её глаза, цвет волос, изгиб губ, имя, но всё это ускользало от меня, словно песок сквозь пальцы.
«Эти воспоминания не настоящие , — прошептала Бездна, и в голосе её звучало что-то похожее на сочувствие. — Хродрик умер больше тысячи лет назад. Ты не переродился. Ты выдумал себе новую жизнь, цепляясь за существование. Прохор Платонов — фантом. Иллюзия умирающего сознания ».
Я попытался возразить, но…
Что если она права?
Что если всё это — агония? Последние секунды перед смертью, растянутые в целую жизнь? Что если я всё ещё лежу на полу тронного зала с кинжалом в сердце, и мой разум отчаянно цепляется за несуществующую реальность?