— Вот же ты идиот, Ветров, — обронил паладин, перешагивая через лужу, образовавшуюся посреди немощёной улицы. Фраза прозвучала не с раздражением и не с укором, а с чем-то напоминающим философскую усталость человека, который смирился с устройством мироздания, но не одобряет его.
— Опять? — я покосился на него. — Ты уже третий раз за сегодня это повторяешь. У тебя что, годовой план по оскорблениям?
— Мог бы сейчас лежать во дворце, — Гелиос кивнул куда-то в сторону горизонта, подразумевая, по всей видимости, далёкую Москву с её Башней Двенадцати Светил и пустующим троном. — С наложницами, блюдом фруктов и вином. На шёлковых подушках, в тепле и безопасности. А вместо этого шляешься по городам, скрываясь от стражи, которая тебя же и ищет по ориентировкам, которые ты же мог отменить одним росчерком пера, если бы не был упрямым ослом.
— В таком случае я не смог бы наслаждаться твоим нытьём, святоша, — я обогнул повозку, нагруженную мешками с глиной, и нырнул в боковой переулок, потому что на перекрёстке маячил стражник в помятом имперском нагруднике, и рисковать не хотелось. — А твоё нытьё, должен признать, обогащает мою жизнь куда эффективнее любых фруктов.
Гелиос фыркнул, и в этом коротком звуке уместились двенадцать лет паладинской службы, полгода скитаний по Пустоши, битва с Советом Двенадцати и три месяца бродяжничества в компании человека, который мог стать императором, но предпочёл остаться бездомным бродягой.
— Нытьё, — повторил паладин, находя слово неудовлетворительным. — Я не ною. Я констатирую очевидное. Ты изменил мир, Ветров. Вернул воду, уничтожил Совет, развалил империю. Любой на твоём месте использовал бы это, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь. А ты бегаешь от стражи в городке, название которого забудешь через неделю.
— Серов, — подсказал я.
— Что?
— Городок называется Серов. И я его не забуду, потому что здесь отличные лепёшки с бараниной на рынке, если нас не арестуют до обеда.
Гелиос посмотрел на меня, и в серых глазах его промелькнуло нечто, что я за месяцы совместных скитаний научился расшифровывать: не раздражение и не злость, а нечто среднее между усталым пониманием и желанием дать мне подзатыльник. Паладин так и не научился выражать тёплые чувства иначе, чем через ворчание, и я его за это не винил, потому что двенадцать лет в Ордене, где проявление эмоций считалось слабостью, оставляют след поглубже любого шрама.
— Лепёшки, — пробормотал Гелиос с интонацией, которая одинаково годилась для констатации и для приговора. — Ты свергнул империю и мечтаешь о лепёшках.