Башня Двенадцати Светил приближалась, и я различал теперь детали: широкое основание, уходящее в толщу городской застройки, ярусы, опоясанные галереями и балконами, и купол на вершине, сквозь который в ясные дни просачивался солнечный свет.
Вокруг башни лежала обширная площадь, вымощенная светлым камнем, и по её периметру стояли здания имперской администрации: архивы, канцелярии, резиденции, весь бюрократический аппарат, который обслуживал власть Двенадцати и обеспечивал бесперебойную работу империи.
Площадь была полна народу, и народ этот задирал головы, наблюдая за снижающимся крейсером, я же рассматривал лица: испуганные, изумлённые, растерянные, и ни одного равнодушного, потому что равнодушие кончается, когда имперский флагман садится тебе на голову.
Рагнар подвёл крейсер к верхнему ярусу башни, где располагалась причальная площадка для крупных кораблей, швартовка заняла всего несколько минут, в течение которых капитан ругался сквозь зубы на незнакомую конфигурацию причальных крюков и отсутствие палубной команды, которая обычно принимает корабли. Крюки лязгнули, тросы натянулись, и крейсер замер, покачиваясь, у борта башни, нависая над площадью и над городом.
— Добро пожаловать в столицу, — выдохнул я, и никто не засмеялся, потому что смеяться было не над чем и некогда.
Три контрольных пункта на пути к Залу Совета были пусты. Магическая охрана, которая должна была стоять на каждом из них, отсутствовала, и я догадывался почему: маги, охранявшие доступ к Двенадцати, получали приказы от правителей лично, а когда источник приказов превращается в дюжину головешек, система командования рассыпается.
Караульные помещения стояли открытыми, на столах в кружках остался давно остывший чай, а в одном из них догорала масляная лампа, забытая в спешке. Охрана, вероятно, ушла выяснять, что происходит, когда связь с Советом оборвалась, и теперь где-то в недрах башни бродила растерянная группа боевых магов, не знающих, кому подчиняться и что делать.
Может, кого-то из них и посетила уже рациональная мысль, что надо организовать хотя бы временное правление, вот только как это сделать, и как сообщить общественности о переменах — никто не знал. Потому что жизнь их к такому не готовила. Их учили служить, исполнять приказы и повеления… но не думать и не принимать решения.
Мы прошли через массивные двери и оказались в Зале Совета.
Запах ударил первым, и это был не тот запах, которого я ожидал, не дым и не гарь, а какой-то химический, едкий, одновременно сладковатый и кислый, запах обугленной плоти, смешанный с оплавленным металлом и пережжённым камнем. В прошлой жизни я однажды забыл выключить утюг и спалил рубашку, и запах горелой ткани потом держался в квартире трое суток. Здесь масштаб был другой, и желудок мой, переживший за последние полгода многое, всё-таки неприятно дёрнулся.