Помолчал, покашлял в кулак, и смущаясь попросил, глядя Лёхе в глаза:
— Могу я вас попросить, по-доброму, уже как отец, сказать Надежде, что её участие в этой вашей экспедиции… ну просто никак невозможно.
Декабрь 1937 года.
Квартира профессора Ржевского, Фрунзенская набережная,
город Москва.
Сцена объяснения с Надеждой вышла странной, как бывает только у тех, кто и рад, и сильно грустит одновременно.
Сначала всё шло как-то подозрительно легко.
Надя с интересом расспрашивала его о Владивостоке, про который Лёха не знал ничего. Про службу, про то, как там вообще живут, далеко ли до Японии и правда ли, что зимой штормы такие, что собаки улетают, если не привязаны цепью. Смех перемежался с шутками, воспоминаниями про Испанию, её удивлёнными взглядами и его байками.
Потом, будто сам себя подловив на лишней откровенности, Лёха внутренне содрогнулся и произнес:
— Душа моя, давай, доедем до ЗАГСа и оформим отношения, пока я не улетел?
Делать предложения Лёха не умел ни в этой, ни в будущей жизни…
Надежда машнула рыжей чёлкой, посмотрела на него спокойно, но так, что он тут же понял — всё пошло не так… Северный пушной зверёк подкрался…
— Лёшик, — сказала она, мягко, но без сантиментов, — я тебя очень люблю. И, наверное, даже приеду посмотреть на твой этот Владивосток. Но замуж за тебя, как ты выразился, доехав до ЗАГСа, выходить пока не буду.
Она сделала паузу, будто давая ему время всё осознать, а потом добавила уже веселей:
— Ты там давай, геройствуй, как следует и возвращайся обратно. Заодно и попереживаешь немного. Тебе полезно. Вдруг меня тут уведут!
И улыбнулась так, что Лёха понял — вот уж что-что, а переживания ему обеспечены.
Декабрь 1937 года. Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе, Ходынское поле, город Москва.
Ранним зимним утром января, двоюродный брат бомбардировщика СБ, перелицованный в ныне гражданский ПС-40, начал разбег не торопясь, по-зимнему вальяжно, подпрыгивая на кочках не слишком ровно укатанного снега и изрядно пихая нашего героя в пятую точку. Потом нехотя оторвался от полосы, как-то забавно подтянул лыжи — точно гусь, прижавший лапы к пузу в полёте — и, слегка развернувшись, пошёл в набор высоты, держа курс на восток.
В своём алюминиевом нутре он увозил из сверкающей Москвы морского лётчика, капитана Лёху Хренова. Облачённый в меховой лётный комбинезон, тот устроился на месте бывшей стрелковой точки, теперь превращённой в малюсенькую кабину с присобаченным железным сиденьем. Соорудив из мешков с тиражом газеты «Правда» импровизированную лежанку, Лёха искренне порадовался, что сидеть задом наперёд не придётся.