Потом последовали инструкции о телефоне – он должен быть всегда при мне, звонки должны быть answered немедленно, особый рингтон. Каждая деталь – ещё одно звено в цепи.
Наконец, мы отправились на обед. Стейк-хаус в соседнем здании. Девина здесь знали, перед ним склонялись. Пока мы ждали столик, к нему подошёл мужчина. Девин не представил меня.
«Не помню, чтобы ваши дочери были уже такого возраста, Девин», – усмехнулся мужчина.
Девин улыбнулся, обнял меня за плечи. «Она не моя дочь».
Тот приподнял бровь, взгляд его скользнул по мне, оценивающе, знакомо. «Это… та самая?»
Девин кивнул. «Выглядит так же хорошо в одежде, как и без, не правда ли?» – его шёпот был достаточно громким, чтобы я слышала.
Я подняла глаза на незнакомца. Я не помнила его лица, но по разговору было ясно – он был там , в пятницу. От него исходила волна низкого, животного интереса. Я прижалась к Девину, и он крепче обнял меня, как бы заслоняя. Это был и жест защиты, и жест собственности.
Обед прошёл на удивление легко. Девин расспрашивал о выходных, о Вильгельме, об Алексе – особенно об Алексе. Мои ответы были скудными, но он, казалось, ловил каждое слово, каждую интонацию.
***
Йен остановился у знакомого дома. В животе забились бабочки – не от радости, а от тревоги. Я просто за ожерельем. Просто.
Фрау Герстен открыла дверь с тем же ледяным взглядом. Вильгельм был в гостиной, у камина, с книгой в руках. Он поднял глаза, и его лицо озарила тёплая, искренняя улыбка.
«Анна. Рад тебя видеть». Он встал, обнял, поцеловал в лоб. Его объятие было иным – не властным, а… приветственным. «Как ты?»
Я ответила что-то, и он извинился, ушёл за ожерельем. Я ждала у окна, глядя на огни города, которые теперь казались чуть ближе, чуть доступнее.
Он вернулся, протянул холодные камни. «Девин сильно разозлился?»
«Сначала да. Но потом… нет, когда узнал, что оно у тебя».
Вильгельм задумчиво нахмурился, и в его глазах мелькнула неподдельная тревога. «Мне жаль, Анна. Я забыл ему позвонить. Если бы он причинил тебе боль из-за моей оплошности…» Он покачал головой. «Я бы себе этого не простил».
«Всё хорошо. Мы хорошо пообедали. Он… он снова стал таким, каким был раньше». Я засмеялась, но смех вышел нервным. «Я знала его с детства. Он был нежным. Потом изменился…» Я вздрогнула. «Но теперь, кажется, снова стал прежним».
Лицо Вильгельма стало непроницаемым, но я заметила, как напряглась его челюсть. «Я рад, что он хорошо к тебе относится», – сказал он ровно, но в его голосе что-то дрогнуло.
Я поблагодарила, собралась уходить, но вдруг не захотела. Здесь было спокойно. Он относился ко мне… как к человеку. Словно я была больше, чем просто телом, украшенным бриллиантами.