Он не вглядывался в лица обреченных. Те, кто обрекал простых людей на мучительную смерть не заслуживали сострадания. Ему не было жалко их, ведь от части и из-за них погибла Диана. Однако лицо одного обреченного он узнал.
Решив что обознался Альберт подошел к столбу, на котором висела кованая клеть с приговоренным. На столбе обвинительный лист.
‘Майкл Магпай. Участник Мятежа трех герцогов. Финансировал погромные группы. Именем Императора Генриха IV приговорен к смерти в Пиратской клети.
4 августа 4277 год от сотворения мира’
Жестокая смерть в Пиратской клетке. Без еды и воды, под палящим зноем и проливным дождем. Но ничто не шевельнулось в душе Альберта при виде старого знакомого. Магпай не был его другом, но Альберт его уважал. Раньше уважал. В другой жизни. Собаке собачья смерть.
На Медной площади было не протолкнуться. Но Черные мундиры увидев темно-синий парадный мундир, шпагу и ордена расступились пропуская его ближе к эшафоту.
Три тисовые плахи с вбитыми петлями для рук и шеи уже стояли на эшафоте. Трое палачей ждали затачивая суровый инструмент. Красные колпаки не скрывающие лица, а лишь указывающие род деятельности, гора мышц и холщовый мешок для скарба приговоренного. Трофеи с обреченного палач продаст и помянет свою жертву — это традиция, а традиции святы. Даже когда казнят последнего ублюдка.
Под свист и улюлюканье вывели опальных лордов. Всего трех причем почему-то нарядили в белые колпаки, будто желая скрыть страдания на их лицах. Но что-бы никто не перепутал лордов к груди каждого прибили прямо к телу табличку с обвинительным листом. Но и без нее Альберт узнал бы Роба Нокса, Чучельника и убийцу его любви. Тощий как жердь, с кривой как мельхиорская сабля спиной.
Увы с оружием к эшафоту не пустили. Наградную саблю пришлось оставить на хранение у караульного но заряженный рэвольвер ждал своего часа в кожанном кармане за поясом. Никто из офицеров просто не признал в железке смертельное маго-механическое оружие.
Палачи без лишних сантиментов подсекли ахилловы сухожилия своих жертв, чтобы не лягались, и те, словно марионетки, рухнули на дощатый пол. Звякнули кандалы на шее и запястьях. Палачи приступили и голоса смутьянов зазвучали, перекрикивая галдящую челядь.
Странное дело, но горожане, пришедшие в выходной день поглазеть на смертоубийство заговорщиков, смеялись, точно пришли на балаган. Люд прибывал целыми семьями, с женами и детьми. Лоточники разносили праздничную снедь и народ брал ее, поедая и смотря на кровь и человеческие муки. Права была Хельга, подумалось Альберту — «Это общество больно!», мир ее праху.