Ложусь в постель, натягиваю одеяло до самого подбородка, стараясь скрыться от жесткого сканирующего взгляда мужчины.
Буквально через пару мгновений матрас рядом прогибается, и к моей спине прижимается мужское тело, а тяжелая рука ложится на бедро.
— Расскажешь, почему?
— Мне не очень хочется сейчас на эту тему говорить.
Он больше не давит на меня, не требует обнажить свою душу, только бездумно перебирает мои волосы, а после глухо сообщает:
— Ты же понимаешь, что в случае беременности я не позволю тебе пойти на аборт.
Поворачиваюсь, смотрю в суровое и серьезное лицо Марата. Много разных фраз крутится в голове и пытается сорваться на язык, но этот как раз тот момент, когда надо быть мудрее и умнее.
— Значит, чтобы этого не произошло, я с завтрашнего дня начну принимать таблетки, — возвращаю ему холодный тон и вновь отворачиваюсь.
— Серафима, я не шутил.
— Я знаю, Марат, знаю. Но и я не шутила. Надеюсь, это не станет проблемой, и ты не станешь меня ни к чему принуждать.
— Конечно, — уронил он, но буквально между букв этого короткого слова угадывалась явная решимость разузнать причины моего нежелания больше рожать, и во что бы то ни стало изменить мое мнение.
Это может стать проблемой.
Потому что Марат Казьменко очень упертый мужчина.
И это как положительная, так и отрицательная черта одновременно.
Смотря, с какой стороны смотреть.
— О чем ты думаешь? — спрашиваю я.
— Завтра поедем заявление подавать.
— Какое заявление? Куда? — опешила я.
— В ЗАГС.
— О, боже. Зачем?
— Да, ты права. Нафига ехать, если Зяба все сам порешает. Потом только на регистрацию приедем.
— Ты же сказал, что не будешь меня принуждать, — напомнила я.
— А ты разве не хочешь стать моей?
Хочу или не хочу?
Вот в чем вопрос.
Но обдумать мне его не дают. Жадные руки, что с невероятной властностью срывают одеяло, которым я отгородилась от мужчины, словно стеной, прижимают меня к постели и начинают творить нечто невообразимое с моим телом, явно доказывая себе, что оно уже его.
Мысли путаются в голове, в ушах шумит, и мне не хватает силы воли и характера, чтобы остановить Марата.
Я же не железная, в конце концов.
Поговорю с ним обо всем завтра.
Проснулась я, наверное, ближе к полудню.
Оно и не мудрено. Особенно после того, что мы с Маратом вытворяли ночью, велика вероятность продрыхнуть весь день. Я не молодею, и такие нагрузки, пусть и приятные, болью и усталостью отдаются в каждой мышце, каждой клеточке тела.
Моего энергичного любовника в постели не оказалось.
Зато вместо него на подушке обнаружилась аккуратно сложенная вдвое записка, развернув которую я прочитала: