Он захихикал как девчонка, заглядывая мне в глаза.
— Я уничтожу всю твою семью, — просипел я.
Перед глазами плясали разноцветные круги, лёгкие горели огнём. Воронцов специально периодически ослаблял нажим, давая мне глотнуть немного воздуха. Чтобы я мучился подольше.
— Надо же, безродная шавка умудряется ещё что-то брехать, — усмехнулся он. — Мне даже жаль тебя, Заславский. Так низко пасть…
— Клянусь… Тебе… — просипел я одними губами. — Я тебя уничтожу…
— Ты? Ха! Ты умрёшь позорной смертью, Заславский, — улыбнулся Воронцов. — Как какой-нибудь вор или изменник. В тебе нет чести. Ты не аристократ.
Подвеска на груди вдруг начала источать тепло. Я не совсем понимал, как именно она работает, и какие раны способна исцелить, но знал точно. Она может спасти от смерти, от любой. И мне в голову пришла самая безумная идея из всех возможных.
— Я сам буду решать, кто я, — сказал я, а затем приставил пистолет к виску и нажал на спуск.
Темнота вокруг меня казалась такой густой, что можно было намазывать её на хлеб. И вместе с этим я ощущал приятное тепло, сравнимое с тем, когда ты после морозного дня забираешься под плед с кружкой горячего какао. Мне было комфортно и хорошо. За исключением того, что я не видел даже собственных рук.
И я ощущал чьё-то присутствие. Так ощущается долгий пристальный взгляд в спину, смутно, едва уловимо.
— Ха-ха-ха-ха! Ты насмешил меня, смертный! — пророкотал голос из тьмы.
Звучал он сразу со всех сторон. А может быть, прямо внутри моей головы.
— Надо же! Сколько я видел, как используют мои подвески, но никто ещё не додумался использовать её для самоубийства! — задыхаясь от смеха, продолжал голос. — А ведь кто-то ради этой подвески отдал свою жизнь!
— Жизнь? — не понял я.
— Конечно! Ведь если где-то прибыло, то где-то и убыло, верно? — сказал голос.
— Кто ты такой? — спросил я. — Где я?
— Я? Тот, кто наблюдает за своей маленькой песочницей и забавляется, глядя на маленьких смертных, копошащихся в ней, — сказал голос. — А ты… Ты пока лежишь с простреленной головой на дороге, пока Пётр Воронцов рвёт и мечет от злости. Это выглядит… Довольно смешно.
— Бог? — спросил я.
— Называй как хочешь. Мне плевать, что вы там себе придумываете обо мне. Хотя та штука… Эти… С дуршлагами на головах… Смешная придумка, мне понравилась, — сказал он.
— Тогда я буду называть тебя жадным ублюдком, — процедил я. — Знал бы ты, сколько ночей я провёл в мольбах… Просил, умолял… Хоть чуточку, хоть капельку дара…
Голос вновь расхохотался от всей души.
— Дерзишь… Мне это нравится. Даже сейчас дерзишь. Хотя я ведь могу и не воскрешать тебя, а запереть на тысячу лет в измерении вечных мучений. Хочешь? Например, тебя будет душить лоза, — предложил голос.