Я опустился на табурет. Два дня.
Это хорошо или плохо?
С одной стороны — отсрочка. Можно выдохнуть, привести мысли в порядок, еще раз перепроверить все записи.
С другой — это пытка. Александр взял паузу, чтобы взвесить все «за» и «против». Он будет советоваться. С кем? С Аракчеевым? С Волконским? Если он покажет им мишень…
— Он забрал доску, — вдруг сказал Николай, словно прочитав мои мысли. — Ту, простреленную. Велел вернуться и погрузить в свою карету. Лично проследил. И штуцер… Штуцер он тоже забрал с собой. Тот, из которого я стрелял.
— Забрал?
— Да. Сказал: «Хочу рассмотреть на досуге эту игрушку».
Игрушку. Ну-ну.
— А Ламздорф? — спросил я.
Николай криво усмехнулся.
— Ламздорф бесится. Он попытался нажаловаться на меня за «недостойное поведение» на стрельбище, но Александр его даже слушать не стал. Просто прошел мимо, как будто генерала там не было. Старик теперь сидит у себя и пишет какие-то бумаги. Думаю, очередной донос.
— Пусть пишет, — махнул я рукой. — Если Александр примет штуцер, Ламздорф своими доносами может подтереться. Простите за мой французский.
Николай хмыкнул. Ему явно нравилось, когда я переходил на такой вот полублатной, полусолдатский тон. Это делало нас сообщниками.
— Я пойду, Макс. Мне еще к Мише надо заглянуть. Он тоже сегодня отличился… Выдержал урок закона божьего, не зевнул ни разу.
Он подмигнул и вышел.
Я снова заперся.
Два дня. Сорок восемь часов.
Я вернулся к столу. Теперь у меня было время не просто набросать тезисы, а сделать полноценный документ. Докладную записку.
Я достал из запасов лучшую бумагу — плотную, с водяными знаками (наследие канцелярских рейдов Карла Ивановича). Заострил перо.
Мой почерк в этом теле был далек от идеала, но я старался. Я выводил каждую букву, превращая технический текст в произведение искусства. Чертежи я делал с такой тщательностью, словно это были иконы.
Если Александр решит показать это генералам или академикам — пусть они видят не каракули сумасшедшего немца, а документ. Серьезный и обоснованный, инженерно безупречный документ.
«О преимуществах расширительной пули конструкции…»
Я на секунду завис над бумагой. Чьей конструкции?
Написал: «…конструкции Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича, разработанной при техническом содействии механика М. фон Шталя».
Так будет правильно. Так безопаснее.
Ночь опустилась на дворец тяжелым, ватным одеялом. Я работал при свете двух свечей, тени от которых плясали по стенам.
Иногда мне казалось, что одна из теней отделяется от стены и смотрит на меня.
Я дергался, оборачивался. Никого. Только старые верстаки и запах перегоревших углей.