— Чтобы доказать мои слова, ваше благородие, пошлите запрос в Жешув, в Галицию. Там еще живы брат и племянники настоящего Владислава Тарановского. Они подтвердят.
Ситников удовлетворенно кивнул. Похоже, идея ему понравилась.
На моих губах появилась едва заметная, ядовитая усмешка.
— Превосходная мысль. Скажите, господин исправник, в вашем ведомстве уже подготовили ноту о вторжении на территорию Австрийской Империи? — полным сарказма голосом произнес я.
— Или географические карты у вас не обновлялись со времен государыни Екатерины Великой? Жешув, к вашему сведению, вместе со всей Галицией вот уже почти сто лет как австрийский город.
Ситников содрогнулся. В глубине его медных глаз промелькнула тень — отражение ужаса чиновника, совершившего глупую ошибку. Вержбовский, ошарашенный этим фактом, которого он, видимо, не принял в соображение, тоже растерялся.
Но Ситников был не из тех, кто сдается.
— Весьма остроумно, — сухо произнес он, оправившись от удара. — Но это не отменяет главного. Пан Тарановский, будучи поляком, должен был в совершенстве владеть родным языком.
Он кивнул, и в кабинет вошел щуплый человек в потертом сюртуке — местный письмоводитель или переводчик, судя по всему, тоже из поляков. Это был его последний козырь.
— Пан Завадский, — обратился Ситников к вошедшему. — Будьте любезны, задайте господину статскому советнику несколько вопросов на его родном, польском языке.
Время замерло. На меня уставились четыре пары глаз. Ситников — с холодным любопытством. Вержбовский — с напряженным ожиданием. Завадский — с испуганным подобострастием. Ловушка захлопнулась окончательно.
Пан Завадский кашлянул и уже открыл рот, чтобы произнести первую фразу.
Я поднял руку, останавливая его и очень задушевно посмотрел прямо в глаза Ситникову. Мой голос звучал тихо, но каждое слово падало в тишину, как гиря на весы.
— Я — русский офицер и потомственный дворянин, служащий верой и правдой Государю Императору Всероссийскому. С бунтовщиками, предателями и изменниками Родины у меня лишь один язык для разговора — русский. Других языков для них у меня нет.
В кабинете повисла мертвая тишина. Ситников смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах я не увидел ничего, кроме холодной пустоты. Он проиграл поединок. У него не осталось ни одной улики, ни одной зацепки — лишь клубок подозрений, который я виртуозно разорвал. Но и признать поражение он не мог.
— Вы останетесь под арестом, — наконец, произнес он без всякого выражения, — до получения дальнейших распоряжений из Перми.
Я молча встал. Конвоиры повели меня к выходу. Прошло все, конечно, хреново, но… Но зато я выиграл время.