Я шагнул вперёд, ещё толком не решив, что буду делать, но рука уже сама рванула меч в замахе, и лезвие со свистом рассекло воздух, прежде чем мозг успел одобрить это решение, и в тот момент, когда сталь вошла в стык пластин у основания шеи, я почувствовал, как вибрация удара прошла через рукоять, через запястье, через плечо, и понял, что назад дороги нет.
Удар вышел чистым. Я вложился в него всем весом, и меч угодил точнёхонько в стык пластин, туда, где у любой брони положено быть слабине. Рука сработала раньше мысли — будто вспомнила что-то из той, прошлой жизни, где я ещё не был Айвенго, а был просто Ваней, которому приходилось выкручиваться.
Сталь вошла и завязла. Словно я ткнул не в живую плоть, а в сухую, спекшуюся глину. Ни отскока, ни звона — только глухой, вязкий толчок в ладонь. По спине под рубахой пополз холодный пот. Тварь оказалась непробиваемой, и близость расплаты стянула кожу на затылке неприятным, липким холодком.
Я потянул меч назад. Сперва осторожно, на пробу — намертво ли зажало? Потом с усилием, упёршись ногой в каменный пол. Клинок сдвинулся, и следом посыпалась мелкая крошка, серой пылью оседая на плиты. Крови не было. До живой, сочной мякоти я так и не добрался, и это осознание пришло мгновенно: внутри у этой твари не мясо, а та же каменная жёсткость, которой безразличны мои потуги.
Камнеспин двинулся вперёд. Неторопливо, тяжело, и в этой ровной, грузной поступи чудилось что-то совершенно чужое. Любой живой зверь или человек в такой схватке непременно выдал бы себя хоть дыханием или суетой, а здесь была только мощь, знающая, что время играет за неё. Воздух вокруг будто сгустился, начал давить невидимой плитой. Лёгкие попытались вдохнуть глубже, но воздух упёрся в преграду и распался на короткие, рваные глотки — ровно настолько, чтобы в голове ещё держалась ясность.
Я отступил на полшага, освобождая место для замаха, и рубанул сверху, вкладываясь корпусом. Меч жалобно звякнул, оставив на пластинах неглубокую борозду, из которой брызнула крошка. Я сменил угол, ударил сбоку, потом ещё раз — надеялся нащупать слабину. Но Камнеспин продолжал своё неумолимое движение, принимая удары заточенной стали на свою каменную шкуру, и те оставляли на ней лишь ничего не значащие царапины.
Осознание пришло буднично. Я бил по камню, ожидая, что он сломается, а он оставался камнем. И моя злость, замешанная на усталости, ничего с этим не могла поделать.
Камнеспин сместился к Молдре. Меня он словно перестал замечать — шёл к той, что лежала без движения, беззащитная и уязвимая.