Однажды — в августе, на покосе — я видел их вместе: Серёга на тракторе, Андрей — рядом, на подборщике. Работали — слаженно, ритмично, как работают люди, которые чувствуют друг друга без слов. Трактор шёл по полю, подборщик забирал сено, Андрей — управлял механизмом, руки — уверенные, кузьмичёвские.
Кузьмич стоял на краю поля. Смотрел. Я подошёл — встал рядом. Молча. Смотрели вместе: трактор, подборщик, Серёга, Андрей. Поле. Работа.
— Возвращается, — сказал Кузьмич. Тихо. Не мне — себе. Или — полю. Или — небу. — Медленно. Но — возвращается.
Я не ответил. Не нужно было.
Кузьмич — расправлялся. Не от урожая (хотя урожай обещал быть отличным — Крюков ходил по полям с лупой и тетрадкой и говорил: «Хорошо, Павел Васильевич. Хорошо.»). Расправлялся — от сына. От того, что Андрей — на поле. Работает. Дышит. Живёт.
Три поколения Кузьмичёвых на одной земле. Дед — давал десять. Отец — тридцать два. Сын — пока не даёт ничего, но — стоит рядом. На поле. И это — пока — достаточно.
Семёныч по-прежнему заходил — раз в неделю, по воскресеньям. Кефир, печенье, разговор на кухне. Тамара к этим визитам относилась как к религиозному обряду: «Семёныч придёт — значит, воскресенье.» О чём они говорили с Андреем — не знаю. Не спрашивал. Два человека, которые побывали на дне — каждый на своём — и нашли дорогу назад. Это — их разговор. Не мой.
Тополев приехал в конце августа — на том же «козлике» с облезлым бортом, который, казалось, держался на одном только тополевском энтузиазме. Но в этот раз — не один. На пассажирском сиденье — Медведев. Дмитрий Сергеевич, «Дружба», Горшеченский район. Тот самый — молодой, с цепким взглядом, который познакомился со мной на первой делегации год назад и сказал: «Я вас слушал в Курске. Приехал именно поэтому.»
Тополев вошёл в правление первым — и я увидел: сияет. Не улыбается — сияет. Тополев три года назад был молодым, неуверенным председателем, который приезжал учиться и смотрел, как студент на профессора. Теперь — вошёл, сел, положил папку на стол с видом человека, который привёз результат и знает ему цену.
— Павел Васильевич, — сказал он. — Получилось.
Открыл папку. Цифры — аккуратные, напечатанные (не от руки — на машинке; Тополев обзавёлся пишущей машинкой, и это само по себе говорило об уровне). «Знамя труда», итоги уборки-82: двадцать два центнера с гектара в среднем по хозяйству.
Двадцать два. Было семнадцать, когда он пришёл ко мне в первый раз. Двадцать — в прошлом году. Двадцать два — в этом. Рост — пять центнеров за два года. На чужой земле, в чужом районе, с чужими бригадирами, которых Тополев — убедил, научил, повёл. Не скопировал — адаптировал. Взял нашу схему подряда и переложил на свои условия: другие почвы, другие культуры, другие люди. И — получилось.