Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о ребра, как пойманная птица.
— Господи Иисусе… — раздался внезапно тихий, сдавленный хрип где-то сбоку.
Я с трудом повернула голову на залитой потом подушке. В нескольких шагах от огромной кровати стояла девушка. На ней было длинное, глухое серое платье из грубой шерсти, белый передник и странный крахмальный чепец, полностью скрывающий волосы. В руках она держала серебряный поднос с какой-то дымящейся пиалой.
Девушка смотрела на меня так, словно перед ней разверзлись врата ада. Ее лицо, усыпанное бледными веснушками, вытянулось и приобрело пепельно-серый оттенок. Губы беззвучно шевелились, а в широко распахнутых карих глазах плескался такой первобытный ужас, что мне самой стало не по себе.
— Воды… — попыталась сказать я, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий шелест. Голос тоже был чужим. Более высоким, нежным, сорванным.
Этот звук стал для служанки последней каплей. Ее пальцы разжались. Серебряный поднос с грохотом полетел на пол. Пиала разбилась вдребезги, обдав паркет темной, пахнущей полынью жижей.
— Свят, свят, свят! — заголосила девка, истово крестясь и пятясь к массивным двустворчатым дверям. — Покойница очи отверзла! Матушка заступница! Лекаря! Зовите лекаря! Ее Сиятельство очнулись!
Она развернулась и, путаясь в длинных юбках, с визгом выбежала из комнаты, оставив двери распахнутыми настежь.
«Ее Сиятельство? Покойница?»
Паника, холодная и липкая, змеей поползла вдоль позвоночника. Я должна встать. Я должна понять, что происходит. Сбросив тяжелое одеяло, я опустила ноги с высокого матраса. Босые ступни коснулись мягкого, густого ворса персидского ковра. Комната закружилась перед глазами, мне пришлось вцепиться тонкими пальцами в резной деревянный столбик кровати, чтобы не упасть.
Дыши, Алиса. Просто дыши.
Сделав несколько глубоких вдохов, я заставила себя оглядеться. Как дизайнер, я не могла не оценить масштаб. Это была не просто спальня, это были настоящие дворцовые покои. Невероятно высокие потолки с богатой лепниной в виде пухлых амуров и цветочных гирлянд, щедро покрытых позолотой. Стены обтянуты изумрудным шелком с дамасковым узором. В углу высилась огромная изразцовая печь с расписными голландскими плитками, от которой исходил тот самый удушающий жар. А у противоположной стены стоял массивный туалетный столик из красного дерева, над которым возвышалось огромное зеркало в вычурной золоченой раме, потемневшее по краям от времени.
Именно к нему меня тянуло как магнитом. Шатаясь, цепляясь за спинки бархатных кресел и край столешницы, я преодолела эти несколько метров, казавшиеся сейчас марафонской дистанцией.