Я же, наблюдая за этим из-за мраморных колонн, чувствовала лишь глубокое облегчение. Мой прагматичный ум Алисы из двадцать первого века мгновенно оценил расстановку сил.
Римский-Корсаков был добр, красив, но… умом совершенно не блистал. В отличие от умного Завадовского или амбициозного Зорича, он не лез в государственные бумаги, не интересовался внешней политикой и был абсолютно безопасен как для Потёмкина, так и для моих шпионских интриг с лордом Гаррисом.
Отсутствие глубокого образования у «Пирра» быстро стало поводом для тихих, язвительных насмешек среди фрейлин. По дворцу молниеносно разлетелся анекдот, который заставил меня смеяться до слез. Желая соответствовать интеллектуальным запросам своей просвещенной Государыни, красавец решил собрать собственную библиотеку. Он вызвал к себе известного петербургского книгопродавца и отдал ему гениальный в своей простоте приказ: «Мне нужны книги, много книг! Поставьте большие фолианты вниз, а те, что поменьше — наверх, словно это батальоны на параде! А что там внутри написано — мне без разницы».
Этот человек жил в мире шелковых камзолов, скрипичных струн и зеркальных отражений. Он был идеальной, красивой игрушкой в руках стареющей Императрицы.
И пока Екатерина упивалась музыкальными талантами своего молодого Пирра, а Потёмкин спокойно вершил судьбы Европы, я могла без оглядки заниматься собственным будущим. Письма в лондонские банки через дипломатическую почту Джеймса уходили регулярно, мои крымские земли дожидались своего часа, а доверие великой княгини Марии Федоровны служило мне надежным щитом от гнева цесаревича.
Глядя на то, как Иван Римский-Корсаков изящно взмахивает смычком под восторженным взглядом Матушки-Императрицы, я лишь поудобнее перехватила свой хрустальный бокал с шампанским. Пусть музыка играет. Моя личная симфония выживания звучала куда более уверенно и безупречно.
Глава 59. Французские фижмы и ласковая гадюка
Лето 1778 года окончательно растопило лед на Неве и принесло разрешение парижских тревог моей ветреной подруги. В уединении подмосковного имения Голицыных Амалия благополучно разрешилась от бремени, родив прелестную и здоровую девочку. Тайну маскарадного «Пьеро» мы похоронили глубоко в землю, а новорожденную малышку маменька, графиня Строганова, укрыла в надежной тишине загородного гнезда, подальше от ядовитых столичных языков.
Но едва первый испуг прошел, а тело вернуло былую девичью стройность, Амалия смертельно заскучала в деревенской глуши. Миллионы покойного Кощея-Голицына жгли ей карманы, а блеск петербургских балов, шелест шелков и суета придворной жизни манили ее с неодолимой силой. К тому же парижские модистки снабдили ее нарядами по последней версальской моде, которыми ей отчаянно хотелось похвастаться.