— Анна… Боже мой, Анна, вы вернулись, — прошептал он по-французски, беря мою руку в перчатке и прижимая ее к своим губам дольше, чем позволяли приличия.
— Я скучала по петербургским балам, милорд, — ответила я с легкой улыбкой, но мои пальцы невольно дрогнули в его ладони.
Когда зазвучали первые аккорды медленного вальса, Джеймс увлек меня в круг танцующих. Мы кружились под сверкающими люстрами Зимнего дворца, среди сотен глаз, но для нас мир сузился до размеров этой бальной доски. Ведя меня в танце безупречно и бережно, Джеймс наклонялся к самому моему уху, и его голос, лишенный малейшей дипломатической фальши, дрожал от накопившихся чувств.
— Это были самые ужасные месяцы в моей жизни, Анна, — тихо говорил он, крепче сжимая мою талию. — Без вас этот город казался мне ледяным склепом. Лондонские инструкции, отчеты, министерские приемы — всё потеряло смысл. Я задыхался в этой разлуке. Скажите, что вы тоже думали о обо мне…
— Каждый день, Джеймс. Каждый день в Гатчине я вспоминала наши беседы, — ответила я, и это была чистая, обнаженная правда. После предательства Куракина, о котором я узнала из писем Амалии, именно этот печальный английский лорд стал моей единственной душевной зацепкой, человеком, чья преданность и нежность были настоящими, а не придуманными.
Глубокой ночью, когда бал отгремел, мы оказались в моих покоях. В камине весело трещали дрова, отбрасывая пляшущие тени на шелковые обои спальни.
Но в эту ночь всё было совершенно иначе.
Раньше, сгорая от обиды на весь мир и пытаясь заглушить боль от парижских известий об Александре, я брала дело любви в свои руки с пугающей смелостью, напором и дикой страстью. Я использовала тело Джеймса как щит и оружие, подчиняя его себе. Но теперь, когда буря внутри меня утихла, оставив лишь вдумчивое понимание реальности, мне больше не нужно было воевать. Мне нужно было спасение.
Я позволила Джеймсу самому снять с меня тяжелое парадное платье. Мои движения были медленными, лишенными прежнего вызывающего вызова. Впервые за всё время нашего романа я была удивительно скромна и трепетно нежна, полностью отдаваясь его воле.
Когда мы оказались на шелковых простынях, я не пыталась доминировать или диктовать свой ритм. Я укрылась в его сильных, теплых руках, как испуганная птица прячется от бури. Я принимала его поцелуи — медленные, полные благоговения и трепета — с тихим, покорным вздохом. Моя нежность, сменившая прежний яростный огонь, ошеломила Джеймса сильнее, чем любая из моих прошлых смелых выходок. Он ласкал меня так бережно, словно боялся, что я снова исчезну в туманах Гатчины, шептал бессвязные, горячие признания на английском, а я лишь крепче прижималась к его груди, чувствуя, как лед вокруг моего сердца начинает медленно, каплей за каплей, таять.