Я лишь мысленно усмехнулся, пряча злорадство за маской равнодушия. Придётся задуматься. Потому как, если не хотите по-хорошему, будем по-плохому объяснять. И ваше отношение к своему восточному соседу, к вам же бумерангом возвратится.
— Может и другое, — не стал спорить я. — А только я, вашего короля уже давно предупредил, что как вы с нашими пленными обращаться будете, так и мы с вашими поступать станем. О том, пан канцлер, ты Сигизмунду и передай.
Ну, вот. Ещё одну проблемку своему царственному брату подкинул. Промолчать об увиденном Сапега не сможет. Ему этого здешние сидельцы потом нипочём не простят. Они ведь сейчас именно в нём надежду на перемену в своей участи видят. А известие, что из-за дурости короля, к ними в плену хуже, чем к собакам относятся, шляхте совсем не понравится. И сплочению польско-литовского войска это точно не поспособствует.
— Я доложу королю и содержание пленных будет улучшено, — твёрдо заявил литовский канцлер. — Прошу немедленно расковать этих панов и… дать им наконец умыться!
— Э нет, — не согласился с ним я. — Не мы это начали, не нам первым и заканчивать. Вот как дойдёт до меня весть, что вы моих людишек расковали, так и с ваших немедленно оковы снимем. Иначе никак!
— Раскуйте хотя бы пана референдария, — сделал ещё одну попытку литвин, кивнув в сторону Гонсевского. — Разве не видите; он ранен.
— Так и у вас раненых в железа одевают. Вон, Михайла Татищев через то железо и умер.
— Но мы не заковывали вашего большого воеводу! Как там его звали, — задумался Сапега.
— Правильно, не заковывали, — признал я этот довод. — Потому как князь Пожарский над всем войском начальным человеком был. Вот и мы, когда гетмана Жолкевского изловим, тоже к нему со всем уважением отнесёмся. Ладно, — вздохнул я, заканчивая препирательства. — Отведите пленных обратно в темницу. А тебе ясновельможный пан в обратную дорогу пора. Или, если хочешь, оставайся погостить. Завтра поутру на казни моих бояр-изменников поприсутствуешь. Эх! Жалко Филарета среди них не оказалось.
Остаться погостить, Сапега, почему-то, отказался.
Седоусый литвин захрипел, вытаращив глаза, начал сползать с седла, обливаясь кровью, но Колтовский уже скакал дальше, выискивая себе очередную жертву. Сердце псковского воеводы пело, вскипая от отчаянной радости, добрый конь, чувствуя настроение хозяина, рвался вперёд, догоняя удирающих врагов.
— Бежите⁈ Бегите, вражьи дети! — засмеялся Иван, рубанув окровавленным клинком по сгорбленной спине сжавшегося латника. — Некуда вам бежать! Все здесь поляжете.