Старик плакал и обнимал внучку, гладя ее по волосам.
Мы с парнями остались у порога.
— Арсений… — Паланто поднял на меня глаза, в которых плескалось почти религиозное обожание. — Я… я в долгу… Век не забуду! Руки готов целовать!
— Оставьте, Иван Ермолаевич. — Я поморщился, аккуратно прикрывая дверь. — Главное — девчонка цела. Рассказывай, Мари, что там случилось? Мы к трактиру подоспели, когда оттуда уже народ врассыпную кинулся. Говорят, налет?
Мари отстранилась от деда, вытирая кулачками запекшиеся слезы. Ее мелко потряхивало, а голос срывался на свистящий шепот.
— Там… там ад был, дедушка! — зачастила она, испуганно озираясь. — Купец этот, Афанасий, он заставлял нас… а потом двери как лопнут! И ворвались они…
Она запнулась, ее глаза расширились от свежего воспоминания.
— Страшные такие! Огромные! Плечи — во-от такие, в двери еле пролезли! Душегубы настоящие! Лица платками замотаны, одни глаза горят, как у бесов из преисподней! Один как закричит, как выстрелит! Барину бутылку в пыль разнес, а охраннику — он такой здоровый был, с медведя — ногу прострелил насквозь! Кровь фонтаном, дым, вонь…
Кот за моей спиной кашлянул в кулак, пряча ухмылку. Я же сохранил на лице маску глубокой, искренней озабоченности.
— Здоровенные, говоришь? — Я сочувственно покачал головой и тяжело вздохнул. — Совсем распоясалась босота. Средь бела дня людей крадут, в кабаках стреляют… Куда только полиция смотрит? Вот ведь времена настали — честному человеку по улице не пройти, чтобы на подобных не наткнуться.
— Да-да! — Мари закивала так рьяно, что чуть не свалилась. — Они грабить пришли, а нас выгнали… Я бежала так, что ног не чуяла!
Я переглянулся со Спицей. Тот стоял, опустив голову, и старательно изучал носки своих сапог.
Вечер определенно удался.
Я дождался, пока первый приступ дедовских рыданий утихнет, а Мари, всхлипнув в последний раз, уткнется носом в несвежий платок. Сентиментальность — штука хорошая для романов в мягкой обложке, но у нас тут суровая проза жизни, а время, как известно, имеет свойство утекать сквозь пальцы быстрее, чем ворованный спирт.
— Ладно, Иван Ермолаевич, сопли в сторону. — Я подошел к верстаку, бесцеремонно отодвинув в сторону коробку с мелкими жемчужинами. — Раз уж все дома и почти здоровы, перейдем к делам нашим скорбным.
Старик вздрогнул, вытер глаза рукавом и попытался придать лицу выражение профессиональной готовности. Получалось пока скверно, но он старался.
Не оборачиваясь, шикнул на внучку, и та, ни слова не говоря, исчезла за неприметной дверцей, оставляя нас одних.