Я осторожно взял её руку. Она была холодной, словно ледышка. Тонкие пальцы, обломанные ногти с въевшейся в них сажей — следы вчерашней битвы, когда она таскала вёдра и перевязывала раненых под огнём.
Я просто сидел и держал её ладонь. Молча.
Слова? Какие тут к чёрту слова? Все красивые фразы, все пафосные речи сгорели этой ночью вместе с конюшней. Осталась только звенящая пустота и это слабое, но упрямое биение пульса под подушечками моих пальцев.
Тук… тук… тук…
Самый важный ритм. Важнее любого барабанного боя.
Вдруг её ресницы дрогнули. Она медленно, с усилием открыла глаза.
Огромные, тёмные омуты. В них плавала боль и туман наркотического сна (Прохор наверняка напоил её маковым питьём), но в глубине… О да, в глубине всё ещё тлела та самая шальная, упрямая искра. Искра той самой женщины, которая могла послать к чёрту сотника и рассмеяться в лицо смерти.
Она сфокусировала взгляд на мне. Уголки её губ, разбитых и сухих, дрогнули в попытке улыбнуться.
— Ты опять пришёл грязный, как чёрт… — прошептала она. Голос был тихий, шелестящий, как сухая трава на ветру. — Я же просила… Семён… хотя бы лицо мой, когда со мной встречаешься…
В горле встал колючий ком. Жгучий, предательский. Глаза защипало. Я? Плакать? Я, продавец, видавший виды, циник и попаданец, который только что хладнокровно добивал врагов?
Я резко отвернулся, делая вид, что поправляю повязку на своей руке. Моргнул пару раз, прогоняя влагу. Нельзя. Не при ней. Она и так на грани, ей нельзя видеть, как её «железный» десятник пускает сопли.
— Воды в остроге мало, Белла, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вся на тушение ушла. Да и не до красоты сейчас.
Она слабо сжала мои пальцы. Почти неощутимо.
— Дурак ты… — выдохнула она, и в этом слове было больше нежности, чем во всех любовных сонетах Шекспира.
Я почувствовал движение сзади. Обернулся.
Ко мне подошёл Прохор, переместившийся из избы в погреб.
Мой верный помощник по врачебным делам гарнизона.
Он осунулся. Его лицо посерело от усталости, глаза словно ввалились, но взгляд был ясным. Трезвым. А руки… К дисциплине и гигиене я его приучил надёжно — он вытирал руки о тряпку, и тряпка эта была белой.
Хотя… не могло не броситься в глаза, что эти его руки тряслись мелкой дрожью — сказывалось напряжение бессонной ночи за импровизированным операционным столом.
Он подошёл, деловито оглядел Беллу, поправил моховую повязку на её боку.
— Ну, что, батя, — сказал он, и голос его звучал глухо, но уверенно. — Напоминаю состояние. Рана у неё дрянная была. Глубокая. Но до большой жилы не достало, ангел-хранитель отвёл. Я зашил. Крепко зашил, чтоб не разъехалось.