Боевой запал — это самая дорогая валюта, которую организм даёт тебе в долг под бешеные проценты. Пока идёт бой, пока ты на кураже рубишь, колешь и орёшь, ты — полубог. Тебе кажется, что у твоего ресурса нет дна. Но как только всё заканчивается, приходит коллектор. И этот коллектор вышибает долги безжалостно: болью, апатией и свинцовой тяжестью, которая наливается в каждую клетку тела.
Я стоял посреди двора, опираясь на саблю, как на костыль, и чувствовал, как во мне гаснет ярость и поднимается холодная ясность. Нужно было взять себя в руки. Не плакать, не распускать сопли, а смотреть вокруг и считать. Кто жив. Кто ранен. Что уцелело. Что можно удержать. И что мы потеряли после этого наскока, который враг считал быстрым и лёгким, а он обернулся для всех кровью и грязью.
Я двинулся вперёд. Мои ноги переставлялись механически, словно я управлял чужим аватаром в компьютерной игре с лагами. Спину жгло так, будто туда приложили раскалённый утюг — действие шока проходило, и порез напоминал о себе пульсацией в такт сердцу. Но я загнал эту боль в дальний угол сознания, в папку «Спам». Сейчас не до неё.
За мной тенью двинулся Бугай. Он не задавал вопросов, не ныл. Он просто шёл следом, грузный и молчаливый, как совесть.
Мы начали с левого фланга, от куреней, стоявших на самом краю.
— Раз… — прохрипел я, глядя на тело, полузасыпанное землёй и опилками.
Казак лежал лицом вниз. Зипун на спине был превращён в лохмотья. Я не видел лица, но по сапогам узнал Мыколу из десятка Остапа. Хороший был мужик, хозяйственный. Вчера ещё смеялся, что после войны хату перекроет. Не перекроет. Выбыл.
— Два… Три…
Я шёл и ставил галочки в воображаемой таблице Excel у себя в голове. Строка за строкой. Ячейка за ячейкой.
Вот здесь, у колодца, лежали двое наших. Молодые совсем. Они, видимо, пытались прикрыть друг друга спинами, когда янычары прорвались. Их так и нашли — сплетёнными в последней схватке, пронзёнными ятаганами, но не разжавшими рук.
— Четыре… Пять…
Цифры не имеют эмоций. Цифры — это статистика. Если я начну вглядываться в каждое лицо, если начну вспоминать, как мы пили с ними у костра, как делили хлеб, я сломаюсь. Я просто сяду в эту кровавую жижу и завою. Поэтому я считал.
Шестьдесят семь.
Шестьдесят семь казаков. Это только те, кого я нашёл сразу. Шестьдесят семь мужиков, у которых были планы, семьи, надежды. Шестьдесят семь боевых единиц, которые больше никогда не встанут в строй.
Бугай тронул меня за плечо. Его огромная, грязная рука указала в сторону развалин конюшни. Там, под обгоревшей балкой, виднелся сапог. Не казачий. Ботфорт.