— Нам приказали никого туда не впускать. — Охранник дёрнулся. — Там опасные для корпуса элементы, ожидают суда.
— С удовольствием познакомлюсь. Быстро!
Мужик посмотрел на остальных, искал поддержки, кто возьмёт ответственность. Только все прятали глаза, смотрели в сторону, в землю, куда угодно, только не на него.
Приказ есть — не пускать в карцер. Но и против меня открыто пока не могут пойти. Охранник вздохнул, кивнул. Пошёл вперёд, я за ним. Остальные остались у казармы, провожая взглядами.
Убрал артефакт в карман. Мало пока компромата, но это первый день. Мне дали чёткие инструкции — остановить влияние аристократов и военных на корпус аномальщиков. Подошли к карцеру. Раньше держали нарушителей дисциплины, дебоширов, дезертиров. Сейчас, судя по всему, содержат неугодных Змееву.
Дверь открылась со скрипом. Зашёл. Коридор узкий, тёмный. Воняет сыростью, мочой и чем-то кислым — застарелым страхом. По бокам двери камер.
Чувство дежавю. Пару раз сидел, когда попал в корпус. Прошёл мимо первых камер, заглядывая в окошки. Пусто. Пусто. В третьей кто-то лежит на нарах, не шевелится. В четвёртой пусто.
Остановился у пятой, заглянул в окошко.
— Коля? — позвал Рязанова.
Парень повернулся медленно, с усилием, словно каждое движение причиняло боль. Когда лицо оказалось в свете из окошка, я поднял бровь.
— Уходи… — прохрипел Николай. — Уходи, Володя. — Повторил. — Мне уже не помочь.
Смотрел на Рязанова через решётчатое окошко в двери камеры. Парень жался к углу, пытаясь спрятаться в тени, но свет из коридора всё равно выхватывал детали.
Левая рука отсутствовала до локтя. Культя обмотана грязными бинтами, сквозь ткань проступили бурые пятна. Свежие, не успели полностью высохнуть. Лицо… Левая сторона лица покрыта ожогами — кожа красная, вздутая, местами с волдырями. От виска до подбородка тянулась сплошная полоса повреждённой плоти, словно кто-то методично прикладывал раскалённый металл к коже.
То, что его избили — плевать. Синяки заживут, переломы срастутся. Людишки постоянно лупят друг друга, это их природа. Смущало другое — увечья не боевые, ожоги слишком ровные, слишком аккуратные. Культя обрезана чисто, не рваная рана, какую оставляют гиганты.
Это сделали специально.
— Ты участвовал в вылазке принца? — бросил я, продолжая изучать его через окошко.
Интонация ровная, без эмоций.
— Не важно! — хмыкнул Коля, отворачиваясь к стене.
Попытка уйти от темы. Защитная реакция: если не говорить, то проблема исчезнет, людская логика в чистом виде.
Я достал записывающий кристалл из кармана, активировал его. Направил его на решётку, чтобы захватить и звук, и картинку.