Но на кону было слишком многое. Слишком.
Они знали: промедление значит конец. Они уже опаздывали, и дальше тянуть не было смысла. Именно сейчас они стояли в одном шаге от того, чтобы украсть главный секрет. Секрет, ради которого народ Ниты работал тысячу лет. Секрет, от которого зависела возможность повернуть время вспять. Секрет, от которого зависело всё.
Сэм наклонился ближе. Его глаза блеснули, а на губах появилась злая, чуть безумная улыбка. В ней читался вызов, азарт, и то самое чувство, которое он испытывал всегда, когда оказывался в своей стихии — там, где каждая ошибка становится последней.
— Ну, рискнём?
Нита встретила его взгляд. В её глазах не было сомнений, только решимость и тень боли за то, что ей приходится предавать свой народ ради всех остальных.
— Рискнём, — сказала она твёрдо, и её голос прозвучал громче, чем она рассчитывала.
Они переглянулись. И этого хватило. Решение принято. Пути назад больше не существовало.
— Ну привет, капитан, — произнёс я, глядя на Коновалова, который выглядел… удивительно нормально.
Ни испачканных грязью крыльев, ни вздувшихся вен, переливающихся чёрной энергией, ни тела, раздутого хаотической силой до безумных размеров. Передо мной стоял обычный человек. Даже одежда на нём была простая: выцветшая военная форма без знаков различия, слегка поношенная, но чистая, как будто он только что вернулся с обычного задания.
— Привет, Максим, — капитан улыбнулся и неторопливо поднялся со стула. Его движения были спокойны, уверены — почти расслабленны. Он подошёл ближе и протянул руку.
Мы обменялись крепким рукопожатием, и Коновалов жестом пригласил меня к столу. На столешнице ровными стопками лежали документы, схемы, блокнот с записями. Всё выглядело так обыденно, что на мгновение я усомнился в своих ощущениях. Комната напоминала кабинет полевого командира — простой, организованный, даже уютный в своей суровой функциональности.
Но чувства меня не обманывали. Я ощущал Хаос в нём — много, густо, тяжело, как раскалённый металл под тонким слоем кожи. Этот Хаос был другим. Не тот, что растлевает и уродует, не зловонная грязь Пастыря, выжигающая всё живое. Нет, этот был ближе к тому, что жил во мне. Первозданный. Чистый. Сырой и хищный, как пламя костра в ночи, ещё не тронутое пеплом.
В груди капитана бушевало пламя. Оно било в ритм его сердца — тяжёлое, гулкое, готовое в любой момент прорваться наружу. Но Коновалов держал его. Сдерживал с нечеловеческим усилием, будто каждый вдох давался ему ценой шага по острию лезвия. На лице — спокойствие, почти равнодушие. В глазах — бездна.