Мы выходим из зала под аплодисменты, ослепленные вспышками фотокамер. В коридоре Эмилия обнимает нас.
— Мы едем в ресторан, — говорит она. — Женя уже там, организовывает последние штрихи и встречает гостей. Все будет идеально. Вы не торопитесь.
Родители Эмина подходят следом. Арина целует меня в щеку, ее глаза еще влажные.
— Поздравляю, дочка, — шепчет она. Эмиль-старший пожимает руку сыну и обнимает меня, коротко, но крепко.
— Берегите друг друга, — говорит он просто. Мы киваем. Они забирают Аришу и маленького Эмиля, которые напоследок обнимают нас — один за ногу, другой за руку.
— Я поеду в ресторан вместе с Ириной, — сообщает Амина. — Там и встретимся.
— Хорошо.
И вот мы уже выходим на крыльцо. Воздух мягок и свеж. Мой белый джип ждет нас. Эмин открывает мне дверь, и я уже собираюсь сесть, как мой взгляд скользит чуть в сторону, на другую сторону улицы.
Там, в тени старого клена, стоит мой отец. В потертом, но чистом пиджаке, в котором я видела его на днях у агентства. В руках он держит огромный букет красных роз. Он не идет ближе. Просто стоит и смотрит. Его лицо бледное, в глазах — смесь стыда, надежды и какой-то щемящей грусти. Наш взгляд встречается. Мир вокруг замирает. Шум улицы, смех людей, выходящих из здания, — все это превращается в фон.
Эти розы — не поздравление. Это молчаливое покаяние. Это просьба о прощении, которую он не может вымолвить. Это вся его боль за пропущенные годы, за недосказанности, за то, что он не был рядом тогда, когда был нужнее всего. Сердце сжимается то ли от старой боли, то ли от новой, незнакомой жалости. Я замираю, не зная, что делать — махнуть ему рукой, отвернуться, или же подойти…
Бестужев, заметив мою неподвижность, оборачивается. Его взгляд следует за моим. Он видит отца. Лицо Эмина мгновенно становится каменным, непроницаемым. Он не говорит ни слова. Просто кладет свою тяжелую и твердую руку мне на плечо. Этот жест говорит одновременно и «я здесь», и «решение за тобой».
А я не могу свести глаз с отца, потом смотрю на алые розы, такие неуместно яркие на фоне его серой фигуры. Я делаю глубокий вдох. И очень медленно, почти неуловимо, киваю. Всего один раз. Не улыбаюсь. Не машу. Просто киваю. Это не приглашение. И совсем не прощение. Это… признание. Признание того, что я его вижу. Что этот день настолько важен, что даже он, откуда-то из глубин своего забвения, нашел в себе силы прийти и встать там, в тени, с букетом, как последним аргументом.
Потом я поворачиваюсь, опираясь на руку Эмина, и сажусь в машину. Он закрывает за мной дверь. Когда он садится за руль, я бросаю последний взгляд в окно. Там, под кленом, уже никого нет.