Нет, незнакомец не горбился, не щерил зубастую пасть и не возносил когтистые лапы к Луне, проглядывающей иногда сквозь туманную дымку — просто стоял у перил и, похоже, любовался городом. Чем ближе мы подходили, тем отчётливей я по-нимала, что это — обычный человек. Да, в традиционной одежде, с длинными волосами, но человек. Разве что, довольно рослый, но всё равно не такой мощный, как мой спутник.
Йонг ступал без поспешности, даже расслабленно, но не медлил, не заставлял себя ждать. Я бы сказала, что это была походка равного. Сильного, но проявляющего уважение. А вот я семенила рядом с отчётливым оттенком трусости. Но мне можно, я же не оборотень! И вообще: туристка, нежная леди и ещё недавно невинная девственница. Ну, почти невинная, не считая петтинга в предыдущих отношениях, но по сравнению с тем, что делал со мной мой зверь, практически святая!
Незнакомец на нас не смотрел. Замер изваянием, опёршись ладонями о перила, и лишь ветер иногда поднимал отдельные пряди волос, давая понять, что там кто-то живой. Я боялась, что увижу кого-нибудь страшного, опасного, но когда мы под-нялись на последнюю ступень и подошли к нему, оказалось, что это старик. Высокий, сухопарый. Да, с прямой осанкой и гордым взглядом, говорившем о былом величии, но всё же — старик. Он не выглядел угрожающим — скорее усталым. Повернулся к нам и замер.
Йонг выпустил меня, приблизился ещё на шаг и, коротко, но достаточно тихо хмыкнув вместо приветствия, поднял руки, сложил полукругом и поклонился. Не очень низко, но и не пренебрежительно. Я, глядя на это, сглотнула и, недолго думая, присела в ещё одном кривом реверансе — уж как умею, простите. Йонг скосил на меня взгляд, сдержал улыбку и подставил руку, на случай, если я потеряю равновесие, когда буду вставать. Но я благополучно выпрямилась и взглянула на старика снова. Тот вздохнул — терпеливо, с лёгкой досадой и горечью, а затем так же медленно сложил руки полукругом и отвесил Йонгу похожий поклон, но короче.
Дальше старик заговорил. По-китайски, конечно — я ничего не поняла. Тон звучал так, что казалось, будто это отец, разочарованный деяниями взрослого сына, сообщает ему, что сделал всё, что мог, но так и не вырастил из него человека. Нет, осуждения там не было — скорее сожаление. Да и вообще его речь не была похожа на те, что качали деревенские у сарая. Тут даже я могла бы сказать, что человек это — человек ли?
— обладает и умом, и опытом, и властью. Не только по праву сильного, но и по праву мудрого.
Первый испуг прошёл, я точно поняла, что жрать нас никто здесь не собирается. Но затем волнение усилилось в разы, потому что теперь я чётко осознавала — решается наша судьба. Вопрос стоит серьёзно, и разговор идёт на самом высшем уровне.