— Жив, но плохо мне…
— Ничего. Скоро отойдёшь. Сейчас полежи.
Пацан кивнул и снова прижался щекой к боку Живого. Я посмотрел на Ирму.
— Поверни его, хочу удостовериться.
Ирма не возразила. Осторожно взяла Тимку за плечо и чуть повернула. Я протянул свою левую руку, ещё хранящую тепло Древа, и положил её туда, где во время ритуала бугрилась та тварь. Под кожей пацана прощупывались тонкие птичьи рёбра. Он был таким тощим и хрупким, что казалось — нажми чуть сильнее, и сломаешь. И вот в этом тщедушном, избитом теле сидела тварь, жрущая чужие жизни.
Меня на секунду накрыло такой глухой яростью к Сухим Генералам, что потемнело в глазах. Я погладил пацана по худой спине — успокаивая больше себя, чем его.
— Чисто, — хрипло сказал Ирме, убирая руку.
— Ещё бы не чисто, — проворчала бабка. — Поседел весь, как старый хрыч, так что, бесплатно что ль? Теперь мальчонку ещё этого поднимать, как будто ртов в деревне мало.
— П-простите… — заблеял пацан. — Я просто…
— Да ты не обращай внимания, — встрял Раннер и улыбнулся. — Эта бабка только ворчит. Она беззлобная.
— Слушай, ты, гигант-переросток, — Ирма ткнула в него узловатым пальцем, — пока ты не лыбился, ты мне нравился больше.
— Ха-ха-ха-ха, — хрипло, с кашлем, засмеялся малец, а потом уставился на гладиатора. — Стой, а ты… Ты Раннер? Я только сейчас тебя узнал.
— Чемпион по соревнованию «достань Ирму», — всё не унималась старуха.
Они с Тимкой обменялись взглядом. У бабки в глазах сидело что-то родственное — как будто она за этот час уже решила, что Тимка теперь её забота, и никто её в этом не разубедит.
Через какое-то время мальчик попросил подвести его ко мне. Подходил медленно, на ногах держался очень плохо. Живой шёл рядом, подставляя ему бок. Тимка одной рукой держался за шерсть волка, второй — за плечо Ирмы. Опустился рядом со мной — Лана подставила пенёк — и привалился к моему плечу.
— Дядь Макс.
— Я за него.
— Мне рассказать надо. Пока помню. В голове сейчас всё мутно. Но я помню. Двух других.
Я напрягся.
— Сухих? Рассказывай.
Тимка прищурился. Он пытался удержать картинки, которые его собственный Сухой перед смертью выдавил наружу — как выдавливают яд из укуса, чтобы он не остался в теле.
— Их двое. Я их не видел, но чувствовал. Через моего Тенежора. Они между собой связаны — все четверо.
— Четверо? — по спине поползли мурашки. На секунду перед глазами встал захлёбывающийся Фома. — Их было четверо, ты уверен?
— А? — рассеяно вырвалось у Тимки. — А, нет, один мёртвый. Связаны были все четверо.
— Ух Тимка, — Лана усмехнулась и покачала головой. — Говори, что помнишь?