И как я догадалась? Еще бы спросил, не родственница ли я графу Вольскому из какой-нибудь дворянской линии.
– Просто фамилия, – я пожала плечами, стараясь выглядеть невозмутимой под его пристальным взглядом.
– Не бывает «просто фамилий», – он легко присел на край стола. – Как не бывает случайных встреч.
– Феликс, мы проводим собеседование, а не философский вечер, – вмешался Пушкин. – Давай к делу.
Прямо как в досье: один педантичный интеллектуал, второй – военная прямота. Идеальный тандем для манипуляций и обмана. И оба смотрят на меня так, будто видят насквозь.
Несмотря на свою подготовку, я чувствовала, как потеют ладони. Эти двое были не такими, как я ожидала. Более… настоящими.
– Расскажите, как вы справляетесь с конфиденциальной информацией? – Пушкин барабанил пальцами по столу, не сводя с меня глаз.
– Абсолютная конфиденциальность – это основа доверия, – старалась говорить уверенно. – Я понимаю, что в вашем бизнесе это особенно важно.
Конечно, особенно когда речь идет о промышленном шпионаже и отмывании денег. Я сама бы на вашем месте проверяла каждого сотрудника под микроскопом. Но моя репутация сейчас идеальна, кто надо и где надо ее почистили.
– Вы очень правильно это понимаете, – Островский улыбнулся. – А что если… – он взял со стола ручку и начал вертеть ее между пальцами, – что если вам предложат деньги за информацию о нас?
«Я уже продалась, только не за деньги», – пронеслось в голове, но я быстро отогнала эту мысль.
– Я не продаюсь, – твердо сказала, глядя ему прямо в глаза.
Это была первая искренняя фраза за все собеседование.
– Все продаются, – возразил Пушкин. – Вопрос лишь в цене и валюте.
– Саша, не пугай девушку своим цинизмом, – Островский негромко рассмеялся. – Хотя он прав, Ева. У каждого есть своя цена. Просто не всегда это деньги.
Если бы вы только знали, какой ценой я здесь оказалась…
– Что ж, – Пушкин встал, давая понять, что собеседование окончено. – Мы свяжемся с вами.
Конечно. То есть никогда не звоните нам, мы сами вам не позвоним. Классика.
– А какой ваш любимый поэт, Ева? – когда я уже встала, чтобы уйти, Островский неожиданно спросил.
Что за странный вопрос? Это какой-то тест? Не говори «Пушкин», не говори «Пушкин»…
– Лермонтов, – ответила, удивив саму себя.