— Почему же, Платон Фомич, вполне имеют, — не дал ему спрыгнуть я. — Потому что геропротекция — это профилактика старения, а геротерапия — лечение уже развившихся возрастных патологий. Моя программа относится к геропротекции. Вы критикуете работу, в базовых терминах которой путаетесь.
Секунды три–четыре было тихо. Соколовский не нашелся, что ответить, и это было видно по его глазам: он смотрел на Голицына с Милославской, потом перевел взгляд на меня, растерянно улыбнулся, развел руками и окончательно стушевался. Его уши стали багровыми.
Дарья Ротт едва заметно улыбнулась.
А Соколовский все же попытался вернуть контроль. Он выпрямился, одернул лацкан пиджака и обратился к Голицыну, а не ко мне, ведь разговаривать со мной для него было уже опасно:
— Андрей Валерьевич, я все-таки хотел бы напомнить, что мы говорим о человеке без действующей лицензии, без институциональной базы, который оперирует в условиях, не отвечающих ни одному государственному стандарту…
— Платон Фомич, — перебил я, не давая ему переключиться на другую тему. Профессора нужно было дожимать. — Вы сейчас пересказываете тезисы Джафарова. Но он хотя бы адвокат, ему за это платят, а вы, если я правильно помню, профессор геронтологии. Так, может, вернемся к геронтологии?
Соколовский побагровел и пошел пятнами. Полуулыбка наконец сползла, и под ней обнаружилось раздражение. Как будто с него сняли маску.
— Вы передергиваете, — обиженно сказал он, и это было новое: раньше он только усмехался.
— Я задал вам три простейших вопроса, — ответил я. — Ни на один вы не ответили. Извините, но тут нечего передергивать, все однозначно. Разве что возникают вопросы к тому, свое ли место вы занимаете.
Я расслышал чей-то отчетливый смешок, а потом кто-то хохотнул, а кто-то в голос рассмеялся:
— Прохвессор кислых щей, я не могу! А-ха-ха-ха!
Соколовский рыбой, выброшенной на берег, разевал рот, после чего откинулся в кресле, положил ногу на ногу и скрестил руки, закрываясь от всех. Но камера показывала крупным планом именно его, а модуль — охвативший его ужас и мысли в духе «будь проклят тот день, когда я согласился прийти на это говенное шоу!».
Голицын перехватил момент — он видел зал на одном телевизионном чутье, без всякого модуля — и выпрямился:
— Спасибо, Платон Фомич, это было… познавательно. — Помолчав, он обратился ко мне: — Сергей Николаевич, у нас есть для вас несколько видеоподключений. На связи со студией люди, которые хотели бы высказаться.
Он посмотрел на монитор, потом на камеру, и я увидел в его глазах что-то похожее на предвкушение.