В коридоре меня перехватила Лариса Степановна. Судя по ее лицу, она слышала если не весь разговор, то финал точно: стены в ординаторской пропускали звук не хуже картона.
— Сергей Николаич, — тихо сказала она, покосившись на дверь, — он ведь назло, вы же понимаете.
— Я понимаю, Лариса Степановна, — ответил я. — Спасибо.
Понимать-то я понимал, а толку? Без подписи второго хирурга главврач может не утвердить протокол. Можно было бы привлечь терапевта, но Бастраков в отпуске. Оставалась только сама Александра Ивановна: у нее был диплом, и формально она имела право поставить подпись как врач. Вот только я очень сомневался, что она возьмет на себя ответственность.
А тем временем Настасья Прохоровна лежала в палате с полной обтурацией привратника, и каждый час промедления приближал критические электролитные нарушения. Вопрос нужно было решать сегодня.
Я как раз обдумывал, как бы подступиться к Сашуле, когда из-за угла возникла бледная Лидочка.
— Сергей Николаич, — проговорила она громким шепотом, сделав страшные глаза, — вас Александра Ивановна вызывает. Она очень злая!
И ускакала в свою подсобку.
Злая? Из-за чего? Полчаса назад разговор был вполне рабочим, и вроде бы ничего страшного натворить с тех пор я не успел. Или Ачиков уже успел нажаловаться?
Правда, суетиться попусту я давно отучился. Есть проверенный способ: заранее прикинуть худшее и подготовить план. Защитный пессимизм, если по-научному. Тревогу снимает как рукой, а заодно и ощущение контроля возвращает.
Итак, самое скверное — увольнение. Но даже тогда никто не мешает мне открыть частный медицинский кабинет, а наш будущий санаторий и вовсе к больнице не привязан. До поездки в Москву неделя, в аспирантуру я уже зачислен, и с этим Сашуля при всем желании ничего не сделает. Хуже другое: без больничной базы оперировать негде, к тому же у меня завтра Настасья Прохоровна с безоаром. Ну и Чукша с Венерой: без меня фельдшерский пункт опять превратится в перевалочную станцию для направлений в район.
Нет, увольняться нельзя. Пока нельзя. Будем держаться.
Вздохнув, я открыл дверь, предусмотрительно обозначив свое присутствие стуком:
— Разрешите?
— Да, проходите, Сергей Николаевич, — сказала Александра Ивановна, и вид у нее при этом был действительно недобрый.
Я вошел и, повинуясь ее сухому жесту в сторону стула, сел. Александра Ивановна в кабинете была одна. Вездесущего Ачикова, бессменного свидетеля всех наших бесед, поблизости не наблюдалось. Я выжидающе посмотрел на нее.
Чуть замявшись, она несмело проговорила:
— Понимаете, Сергей Николаевич, тут такое дело. Я не знаю, как быть…