Она замолчала, переводя дыхание после длинной по ее меркам речи, и я понял две вещи. Во-первых, передо мной лежала не просто деревенская бабушка, а женщина из того мира, где священные рощи по-прежнему значат больше, чем любая больница. Во-вторых, говорить ей, что ее любовь к коре и травам и создала камень, сейчас бессмысленно. После операции — другое дело.
— Настасья Прохоровна, — сказал я, — завтра мы камень достанем, и вам станет легче. А пока отдыхайте. Если что-нибудь понадобится — нажмите кнопку, придет медсестра.
— Медсестра у вас хорошая, — неожиданно сказала она. — Лариса. Теплые руки. Я ей говорю: тебе бы в целительницы.
Усмехнувшись, я поднялся и вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. На подоконнике у входа стоял пластиковый стаканчик с остатками чая, а рядом с ним — маленький тряпичный мешочек, от которого тянуло резким травяным запахом. Наверняка Айгуль принесла: в таких мешочках в марийских деревнях держали сушеные травы от сглаза.
Мешочек я трогать не стал и пошел к Александре Ивановне. Отыскал ее, разумеется, не у операционного стола, а в директорском кабинете.
— Не опухоль — вы уверены? — настороженно спросила она, когда я зашел и объяснил суть дела.
— Уверен, — ответил я. — Фитобезоар. Гистологии, конечно, нет и быть не может до извлечения, но клиника однозначная.
— Родственники есть?
— Внучка. Я с ней уже говорил. И сын был.
— Информированное согласие оформили?
— Оформим утром, — сказал я, — перед операцией.
— Сегодня, — сказала она, подняв на меня взгляд. — Калий, ЭКГ, группа крови, резус, коагулограмма — все свежее, не старше суток. Анестезиологу передайте, чтобы карту осмотра заполнил до, а не после, как обычно.
Я молча кивнул. Все это я и так собирался сделать, но замечание про Николая Борисовича и его привычку заполнять карты задним числом было точным. Видно, что Александра Ивановна когда-то действительно знала, как устроена операционная изнутри.
— Протокол консилиума мне на стол к семи утра, — добавила она уже в спину. — С подписями.
По внутреннему порядку нашей больницы консилиум подписывают все участники: лечащий врач, анестезиолог и хирург отделения. В нормальной больнице это формальность на пятнадцать минут: собрались, обсудили, расписались, разошлись. Здесь же, где хирургов было ровно два, я и Ачиков, формальность, к сожалению, превращалась в отдельную дипломатическую операцию.
С Николаем Борисовичем вопросов не возникло.
Оставался Ачиков. Через Ларису Степановну до меня дошла его реплика, сказанная кому-то в ординаторской: «Что еще за безоар? Он что, в интернете начитался? А вдруг у бабки рак?»