Вечером ко мне зашла наша хореограф, отвела к себе попить чай, успокаивала, настраивала на финал, и …пыталась аккуратно выяснить, что я намерена с этим делать…
«Ты же понимаешь, что, если рожать, то ни о каком летнем контракте, Гулико, не может быть и речи»… «Я тоже была молода, мы все через это проходим»… «Жизнь артиста – особенная жизнь, в ней много жертв, но и много радостей»…
О, да, я всё понимала. Только осознать пока не могла.
На следующий день был финал. Я выиграла и получила свой контракт. Подписывала дрожащей рукой, но дрожь эта была не от радости, а от того, что я не очень хорошо представляла, что со мной будет, если я его не исполню.
Через сутки мы прилетели в Краснодар. Всем, кто участвовал в конкурсе, дали неделю отгулов, и с самолета меня встретил отец, чтобы отвезти домой. После праздничного семейного ужина в честь моей победы, на котором я не смогла выдавить из себя и трех улыбок, мать насела на меня в попытках узнать, что произошло, и почему я такая кислая.
И я рассказала, краснея и сгорая от переживаний и стыда. Всё выложила, так как слушала она на удивление внимательно и почти не перебивая. Рассказала, что врала им, что порвала с Лёвой, что уже год почти мы живем вместе, что расстались месяц назад из-за Гелы и моего вранья, и что нахожусь на седьмой неделе беременности.
— И как ты будешь от него рожать, если вы расстались, — вкрадчиво поинтересовалась мать, — А если не помиритесь? Он зеленый совсем, учится, оно ему надо сейчас?
— Я не знаю-ю-ю, — проревела в подушку.
— А контракт как же? – тем же тихим пытливым тоном.
— Не знаю я, — повторила сдавленным шепотом.
— Дочка, если будешь рожать, то и мы с отцом можем помочь, мы не бросим, но это всё равно хоть года полтора надо дитю отдать…
— Я понимаю, я всё понимаю…!!! – всхлипнула в подступающей истерике.
— А ты сама-то как хочешь? Ты Лёвке говорила?
— Н-нет, нет ещё…
— А хочешь дитя-то? Это не игрушка, на всю жизнь, — поймала мама мой взгляд, будто заглянула в самую душу, а у меня только вообще градом слёзы полились, цепанула внутри что-то и глазами своими черными, и словами.
— Мне всего девятнадцать…- сдавлено пробормотала, — Я…Я…
Разревелась до судорог. Мать села рядом на кровать, стала гладить мою спину.
— Доча…шесть недель…Там ещё и сердечка-то нет. Может завтра сходим к Ирине Константиновне, она таблеточку даст и всё…Я в своё время пила, когда узнала, что отец твой уже нашел себе, где сына нажить. Там ничего страшного, просто как болезненные месячные. Никто и не узнает.
Ночью, после разговора с матерью, совсем не спалось. Тяжелые, многотонные, удушающие мысли, калеча, ворочались в голове, отравляли кровь, давили на грудь камнем жуткого предчувствия. Я убеждала себя, что так правильно, молилась, просила прощения у души своего малыша и, тихонечко плача, обещала, что мы обязательно встретимся…Обязательно! Просто не сейчас…Попозже. Сейчас не время совсем.