Андропов попробовал свой компот и остался доволен.
— Действительно, вкусно, — отметил он. — Не замечал раньше этой столовой. Но у меня и времени нет ходить по окрестностям, всё на машине и на машине…
— И я сам здесь в первый раз, — ответил я. — Но столовые везде одинаковы… Я недавно был в Лепеле… это в Белоруссии, в Витебской области… там то же самое. Если не думать, что находится за дверью — словно и не уезжал из Москвы. В нашем управлении в столовой кормят хорошо, но и здесь мне понравилось.
— Да, понимаю, — глубокомысленно сказал Андропов. — Ты сказал — «в нашем управлении». Означает ли это, что ты всё ещё считаешь себя сотрудником Комитета?
Оговорился я не специально, но он зацепился за мою оговорку и, видимо, решил перейти к делу.
— Формально, я ещё не уволился, моя трудовая книжка лежит в нашем отделе кадров, а мне начисляют зарплату, — объяснил я.
— Но удостоверение ты сдал, — напомнил он, залез во внутренний карман пиджака, достал потертую бордовую книжечку с золотыми буквами «КГБ» на обложке и положил её на стол. — Это твоё?
Я взял удостоверение, полюбовался на фотографию «моего» Виктора двухнедельной давности — и вернул его на стол.
— Да, моё, — не стал я отрицать очевидное.
— Не хочешь забрать?
Искушение было сильным. Просто забрать удостоверение — и ничего не было. Не было моего демарша, не было проведенного с Татьяной и частично с Максом дня, не было этой встречи в безымянной столовой на Неглинной улице… А я снова становился руководителем следственной группы, дело которой будет разрушено очень неосторожными решениями Политбюро ЦК КПСС.
— Если я его возьму, мне придется участвовать в том, в чем я не хочу участвовать, — сказал я, глядя Андропову прямо в глаза. — Обмен нормальной следственной работы на прилюдное признание Петром Якиром его вины… Извините, Юрий Владимирович, но это очень неравноценный обмен.
— Почему?
Под взглядом Андропова мне было очень неуютно — накладывалось почтение «моего» Виктора перед столь высоким начальством и моё послезнание о том, каких высот достигнет этот человек и какую память он оставит о себе. Мне приходилось уговаривать себя, что всё не так уж и плохо — раз он пришел сюда, ко мне, а не я к нему, то он хотя бы готов выслушать мою точку зрения, а уже потом примет решения, которые и определят мою дальнейшую судьбу. Несколько месяцев назад я бы чувствовал себя более свободно и раскованно. Но сейчас я отвечал не только за себя, но и за Татьяну, и за нашего с ней ребенка — это тоже добавляло скованности мне и заставляло чуть дольше искать нужные слова.