Комната для семинаров Краусса была заполнена аспирантами, постдокторантами и кое-какими посетителями с других факультетов. Некоторые ещё ели, но, судя по пустым чашкам, скомканным пакетам из-под сэндвичей, смятым бумажным салфеткам и прочему мусору, большинство уже закончили свой обед. Курт Краусс был явно раздражён. Как только Кантор пересёк комнату, Краусс встал. В комнате стало тихо.
— Профессор Кантор вряд ли нуждается в представлении, так что, ввиду позднего часа, — он бросил обвинительный взгляд на своего гостя, — я без лишних слов позову нашего оратора, чтобы тот просветил нас своей новой теорией. Айси, — он указал на Кантора, — Вам слово.
Ни одна научная лекция никогда не проводится без слайдов или других наглядных пособий, особенно если нужно показывать химические структуры. Области исследования стали настолько сложными, темы настолько эзотерическими, что даже специалистам, разговаривающим со своими коллегами, приходится прибегать к оверхедам или проекторам. Кантор попросил только первое. С фломастерами в руках — один черный, другой красный — он начал рисовать на рулоне прозрачного пластика, прикреплённого к основанию проектора, его рисунки в сильно увеличенном виде появлялись на экране за его спиной в тускло освещённой комнате. Кантор гордился своим стилем лекций: его тщательно нарисованные фигуры и точно произнесённые слова органично сливались воедино. Его аудитория всегда была благодарна за то, что они могли следить за его презентацией и в то же время делать заметки — задача, которая часто была сложной с ораторами, которые неслись вперёд под аккомпанемент ударных команд: — Следующий слайд, пожалуйста.
Курт Краусс мог наводить ужас в стиле покойного физика Роберта Оппенгеймера, с которым его часто сравнивали. Когда Краусс прошептал своему соседу в первом ряду сразу после того, как Кантор начал свою речь: «Мы должны научить Айси быть немного смиреннее в наших священных чертогах, не так ли?», — его голос вполне мог донестись до трибуны. Он также был известен — многие жертвы сказали бы: печально известен — своими прерываниями. Их безупречный расчёт времени обычно был нацелен на то, чтобы вызвать максимальное снижение эго докладчика. Кроме того, Краусс почти не сводил глаз с говорящего, многие объекты его пристального внимания утверждали, что никогда не видели, как Краусс моргал.
Кантор не разделял этого убеждения, но даже если это была не правда, сегодня он чувствовал, что необходима дополнительная осторожность. Его теория была поистине оригинальной — настолько, что профессиональная ревность могла бы на самом деле заострить язык Краусса. Опоздание Кантора не сыграло ему на руку, особенно когда он понял, что совершил оплошность, упомянув во вступительном слове о причине своего опоздания — захватывающем совещании с Блохом. Для Краусса визит в университетский городок Кембриджа за Чарльз-Ривер перед появлением в его лаборатории был актом lèse-majesté [1] , особенно когда об этом было объявлено публично.