Контрразведчика привели почти в половине второго ночи — прикрытые рукавом гимнастерки часы фрицы не заметили, так что представление о времени Леха имел. Выглядел Батищев неважно, но на ногах стоял самостоятельно, пусть и тяжело опирался о стену сараюшки. Разбуженный шумом, Борисов торопливо встал, шагнув к товарищу, десантник же по понятной причине остался лежать, лишь приподнялся на локте здоровой руки. Зажав в ладони фонарик, выпустил между пальцами узкий лучик, осветив лейтенанта. Под левым глазом Ивана Михайловича наливался роскошный фингал, на скуле алела ссадина, разбитые губы запеклись от крови. Да и левую руку тот как-то подозрительно-бережно придерживал правой — неужели кости поломали, сволочи?
Пока сержант помогал особисту устроиться рядом с ними, Леха погасил фонарь — если немец заметит, всем троим не поздоровится, — и тихонько спросил:
— Сильно били?
— Да уж, досталось, — хрипло, с паузами между словами, ответил тот, мучительно закашлявшись. — Ребра болят, аж дышать трудно.
— А чего хотели-то? — влез в разговор Василий, помогая командиру улечься поудобнее. Собрав с пола остатки сена, он подоткнул куцую охапку ему под плечи и голову.
Прежде чем ответить, контрразведчик помолчал, собираясь с силами:
— Так известно чего: сначала чтобы все про себя и про вас со Степановым выложил, затем спросили, откуда немецкий знаю да с каким заданием в ихний тыл заброшен. Похоже, решили, что мы — одна из диверсионных групп. Потом принялись уговаривать перейти на их сторону и все такое прочее. То смертью пугали, то золотые горы сулили. — Батищев зло сплюнул вязкой кровавой слюной, коротко зашипев от боли в разбитых губах. — Допрашивали, одним словом. Как говорится, с применением мер физического воздействия. То по морде съездят, то сигаретку предлагают. И так часа три кряду, как будто других дел нет.
— А ребра вам когда помяли и руку повредили? — осведомился Леха, с трудом ворочая шершавым языком: пить хотелось просто неимоверно. А вот голода он, как ни странно, не ощущал вовсе, хоть и ел крайний раз почти сутки назад.
Батищев зло ухмыльнулся, хоть в темноте никто и не мог разглядеть его гримасы:
— А это уж под самый конец. Надоели хуже горькой редьки. Ну, я и плюнул в того, который бил, жаль, в харю не попал. Вот они меня с табуретки сшибли да начали пинками по полу катать, пока подполковник не остановил. Он, вишь ли, насилия не любит и всячески противится подобным методам… Тьфу, погань фашистская! Что-то раньше, пока мне лицо кулаками месили, особо не противился, вполне так с пониманием относился!