— Вперед! — заорал Леха, первым прыгая вниз с откоса. — Вы — направо!
Сам он широкими скачками помчался влево. В голове было пусто и весело. И отчего-то почти совсем не страшно. Хоть он и понимал, конечно, что жить осталось, очень может быть, меньше минуты. На голом поле от самолета, как и от танка, хрен убежишь, будь ты хоть мастером спорта по бегу…
За спиной глухо бухнуло и загудело жадно рвущимся из разорванного бака пламенем — «мессер» поджег-таки несчастный грузовичок. А вот то, что русские разделятся и начнут разбегаться, словно тараканы, оказалось для пилота крайне неприятным сюрпризом. Пока пытался изменить прицел, удалился от цели почти на три сотни метров, так что пришлось снова разворачиваться и возвращаться.
Проводив взглядом бегущих к опушке особиста с летуном, которого Батищев практически тащил на себе, Степанов усмехнулся и забрал еще больше в сторону. Заслышав за спиной надоедливый воющий зуд, резко обернулся, припал на колено и выпустил по «мессеру» весь магазин. Попасть даже не стремился, скорее, напугать, показывая, что жертва — немец все-таки выбрал целью именно его — еще способна огрызаться. Наконец боек сухо щелкнул, и Леха устало прикрыл глаза, сквозь неплотно сжатые веки глядя на приближающуюся смерть. Возможно, это была просто игра обостренного опасностью воображения, возможно — нет, но лично он был уверен, что видит сквозь сверкающий диск пропеллера кривую ухмылку на лице немецкого пилота. Оставалось одно — стрелять-то он все одно станет с упреждением, — кувыркнуться в самый крайний миг в сторону, уходя из прицела. Глядишь, и получится…
Дах-дах-дах-дах… Дах-дах-дах…
Какие-то посторонние, но такие знакомые , звуки, доносящиеся из-за спины, заставили Леху вздрогнуть. Что за хрень⁈ Откуда в этом времени крупнокалиберный «Утес» или «Корд»⁈ Остекление кабины «сто девятого» брызнуло осколками, от капота полетели какие-то рваные клочья, сквозь пробоины тут же полыхнуло огнем, задымило. «Мессершмитт» дернулся, словно бегущий человек, получивший неожиданный пинок в лицо, встал на дыбы, крутнулся вокруг продольной оси… и стремительно ринулся к земле, до которой оставались считаные десятки метров.
— Е… вашу мать! — заорал десантник, зачем-то отбрасывая автомат («ага, чтоб расплавленным металлом казенные сапоги не прожгло» — как водится, не вовремя хихикнуло подсознание) и уходя кувырком в сторону. Успел — самолет рухнул метрах в двадцати, заставив почву тяжело содрогнуться. Хрестоматийно отвесив челюсть, Леха глядел на вздувшийся огненный шар, постепенно вытягивающийся вверх черным грибом. Мгновение спустя волна горячего, воняющего сгоревшим бензином и какой-то химией воздуха властно ударила в грудь, протащила по земле — и оставила в покое. Сверху еще сыпались комья выдранной взрывом глины, какие-то мелкие обломки и хлопья, когда Степанов осторожно поднялся на подрагивающие от нервного напряжения ноги. Не глядя на уродливую пылающую проплешину, оставленную разбившимся истребителем, повернул голову туда, откуда раздалось спасительное «дах-дах-дах».