Я моргнул.
Просто моргнул — на долю секунды закрыл глаза. Потому что устал. Потому что двенадцать лет, и пятница, и бирюлёвское дело, и рапорт, который никто не прочитает.
Темнота.
Не та темнота, которая бывает, когда закрываешь глаза — там всегда что-то есть, какие-то пятна, остаточный свет. Эта была другой. Абсолютной. Тишина внутри неё тоже была абсолютной — ни звука мотора, ни радио, ни шороха шин. Ничего.
Я не успел испугаться.
Просто — темнота. И всё.
Первым пришёл запах.
Затхлое, нежилое, с примесью дешёвого табака и чего-то кислого — перегар, понял я через секунду. Перегар и ещё что-то. Застоявшийся воздух комнаты, которую давно не проветривали.
Потом пришла боль.
Голова болела так, как не болела, кажется, никогда в жизни. Не просто болела — пульсировала, раскалённо и методично, от затылка до висков. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на чём-то жёстком. Не кровать — кушетка, что ли. Узкая, с продавленным матрасом, который хрустнул, когда я повернулся.
Открывать глаза не хотелось. Я знал, что будет больно.
Открыл.
Потолок. Белёный, с жёлтым пятном в углу — протечка, давняя, уже засохшая. Трещина от пятна шла по диагонали до розетки. Розетка была советская — круглая, выпуклая, с пожелтевшими краями. Я смотрел на неё и ждал, пока перестанет кружиться.
Не переставало.
Я сел. Медленно, придерживая голову руками — затылок угрожающе ухнул вниз при смене положения. Зажмурился, переждал, открыл снова.
Комната была маленькой. Очень маленькой — метров восемь, не больше. Кушетка вдоль одной стены, стол у окна, табурет, шкаф с перекошенной дверцей. На столе — стакан с мутной водой, окурки в блюдце, смятая пачка «Беломора». Окно было занавешено шторой — блёклой, в выцветший цветочек — но в щель пробивался серый дневной свет.
Я смотрел на всё это и понимал, что что-то не так.
Не с комнатой. С собой.
Я поднял руку — посмотреть на часы. Часов не было. Была рука — но не моя. То есть — моя, она слушалась, я ею шевелил. Но она была другой. Моложе. Костяшки без привычных шрамов, кожа чище, пальцы немного тоньше. Я повернул её ладонью вверх, потом вниз. Сжал кулак. Разжал.
Рука слушалась.
Я встал — медленно, голова взорвалась и немного успокоилась — и подошёл к шкафу. На внутренней стороне перекошенной дверцы было зеркало. Небольшое, мутноватое, с тёмными пятнами по углам.
Я посмотрел в него.
На меня смотрел незнакомый человек.
Молодой — лет двадцать два, двадцать три. Худощавый, с тёмными волосами, взъерошенными после сна. Лицо обычное — не примечательное, не некрасивое. Светлые глаза — серые или зеленоватые, в этом зеркале не разобрать. На подбородке — лёгкая щетина, не брился дня три, наверное.