Лицо в зеркале смотрело серьёзно.
— Ну, — сказал я ему вслух. — Бывало и хуже.
Голос был чужой. Молодой, без той хрипотцы, которая у меня появилась лет в тридцать пять. Я прокашлялся. Немного лучше.
Первым делом нашёл воду.
На столе стоял стакан с мутноватой жидкостью — понюхал, обычная вода. Выпил залпом. Полегчало на четыре процента, может, на пять. Огляделся в поисках ещё воды — не нашёл. Память подсказала: кухня общая, в конце коридора, там кран.
Я вышел в коридор.
Коридор был длинным, тёмным, с коричневыми обоями и одной лампочкой под потолком. Три двери — моя, ещё две. Из-за одной доносился негромкий звук радио. Дальше — кухня, я знал это, не видя.
На кухне была Нина Васильевна.
Маленькая, плотная, лет семидесяти, в халате с мелким рисунком и тапочках с помпонами. Стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Обернулась, когда я вошёл, — без удивления, как будто ждала.
— Проснулся, — сказала она. — Живой?
— Живой, — ответил я. — Воды можно?
— Вон кран.
Я подошёл к раковине, открыл кран, подождал, пока вода станет холоднее, и пил прямо из-под крана — долго, жадно. Нина Васильевна наблюдала молча, без осуждения. Потом сказала:
— Вчера в начале второго заявился. Я уже думала, пропал совсем.
— Гуляли, — объяснил я.
— Вижу, что гуляли. — Она вернулась к кастрюле. — Есть будешь?
Я подумал. Желудок был не уверен в ответе.
— Да. Наверное.
— Садись.
Я сел за кухонный стол. Стол был покрыт клеёнкой в мелкий цветочек. На подоконнике стояли три горшка с геранью и стопка книг — сверху был старый атлас, корешок потёртый. Нина Васильевна поставила передо мной тарелку с гречкой и стакан горячего чаю.
— Солить умеешь? — спросила она.
— Умею.
— Соль вон там. — Кивнула на солонку. — Хлеб в хлебнице.
Я поел. Не торопясь, молча. Нина Васильевна не задавала вопросов — сидела напротив, пила свой чай и читала газету. «Правда», сложенная вчетверо. На первой полосе я краем глаза увидел дату: 15 сентября 1979 года.
Пятнадцатое. Значит, вчера было четырнадцатое.
Сентябрь семьдесят девятого. Брежнев живёт ещё три с лишним года. Афган уже начался — вернее, начнётся через три месяца. Олимпиада в Москве — через год. До конца СССР — двенадцать лет.
Я ел гречку и думал.
— Спасибо, — сказал я, когда доел.
— На здоровье, — ответила она, не отрываясь от газеты.
Я помыл тарелку — сам, не спрашивая. Она мельком на это глянула, ничего не сказала. Я повесил тарелку на место — память подсказала, куда — и пошёл обратно в свою комнату.
Форма висела в шкафу, как я и знал.
Я вытащил её, расправил на кушетке. Серая милицейская форма, новая, необмятая. Лейтенантские погоны. Фуражка на верхней полке — тоже новая, с красным околышем. Я смотрел на всё это и думал о том, что сорок два года назад, то есть через сорок два года, то есть в моём времени, такую форму можно было купить в магазине реквизита на «Авито» за три тысячи рублей.