Борис Петрович нахмурился. В его глазах читалось недоверие, но он молчал, только тихо барабаня пальцами по столу, давая мне договорить,
— Я знаю, что он встречался с людьми, которые могли быть заказчиками, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Знаю, что получал деньги. И у меня есть свидетель, который видел его у бочек с маслом в то самое утро.
— Мальцев, — повторил Борис Петрович задумчиво, потирая подбородок. — Тот, что протеже Лаврентия, верно?
— Он самый.
Он покачал головой, и его усы недовольно встопорщились.
— Лаврентий его сюда сам пристроил. Хоть и дальний, но родственник. Сам-то Лаврентий… — он поморщился, словно откусил лимона, — мужик, конечно, скользкий, но, чтобы в такое вляпаться? Не верится.
— Лаврентий мог и не знать, — сказал я, взвешивая каждое слово. — А мог и прикрывать. Пока рано судить. Но Пашку брать надо, официально, под протокол.
Борис Петрович посмотрел на меня внимательно, его взгляд стал пронзительным.
— Доказательства есть?
— Косвенные, — признался я, не отводя взгляда. — Но, если его правильно спросить, он расколется. Такие, как он, долго не держатся. Тем более, когда понимают, что дело пахнет тюрьмой.
— Диверсия на военном заводе, — медленно проговорил Борис Петрович, барабаня пальцами по столу. — Это не просто тюрьма, это каторга. А если докажут, что по заданию врагов, то и вообще…
— Именно, — кивнул я. — Поэтому он будет говорить, если мы дадим ему шанс.
— Что ты предлагаешь? — нервно перебил меня начальник.
— Вызовите его сюда, в контору, — сказал я, наклоняясь вперёд. — Под любым предлогом. Для уточнения графика, для проверки документов, не важно. Я буду рядом, и поговорю с ним по-хорошему. Объясню, что, если он даст показания, это будет его единственный шанс избежать самого худшего. Расскажет всё сам, мы не станем передавать дело полиции, — продолжил я. — Ограничимся увольнением и пускай ступает на все четыре стороны. Ну а если будет молчать, значит сдадим властям со всеми уликами.
Борис Петрович надолго задумался. Сидел, сцепив пальцы в замок, и смотря в окно.
— Рискованно, — наконец произнёс он, нахмурив брови. — А как если он сбежит? Да и предупредит тех, кто за ним стоит?
— Не сбежит, — уверенно сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Он трус. Такие бегут, когда их ловят, а раз уже поймали, будет сидеть тихонько, и с места не двинется. И предупреждать никого не будет — испугается, что его же первым и уберут, как ненужного, да и ненадёжного свидетеля.
— Ты, Алексей, опасный человек. — Борис Петрович хмыкнул, потирая подбородок. — Голова у тебя варит, как у старого сыскаря.