— Бабы с детьми по подвалам да погребам… — тяжело вздохнул другой, глядя в сторону станицы.
— С утра только трое наглушняк… — добавил третий, избегая смотреть в глаза.
— Вчера семеро, да ещё раненых человек пятнадцать… — угрюмо произнёс четвертый, с силой зашвыривая ящик в кузов.
— Ну щас по-другому будет! — снова сплюнул первый, и в его голосе зазвучали стальные нотки.
Я тоже отчаянно надеялся, что теперь всё будет по-другому. Все те мысли, что крутились в голове пока ехал, — о доме, о своих, о простом человеческом желании просто выжить, — разом ушли на задний план, уступив место старому, как мир, солдатскому принципу: чтобы выжить, нужно убить.
Загрузив ящики в безразмерный прицеп трактора, остатки запихнули в подъехавший раздолбанный УАЗик.
— Ты куда сейчас? — спросил водитель уаза, седой, крепкого сложения мужик лет сорока пяти. Имени его я не помнил, но частенько сталкивался. Нормальный, надёжный дядька.
— Домой забегу, и в штаб, оружие может, какое посерьёзнее выдадут.
— Домой не торопись, — покачал головой водитель, — твои в подвале школьном сидят, со вчера ещё, сам видел. Да и с оружием погоди, у меня есть кое-что. Патронов не было, вот в салоне и катается… — С этими словами он обошел машину, распахнул боковую дверь и приглашающе кивнул: — Гляди, пойдёт?
Я заглянул внутрь и чуть не подавился от неожиданности. В углу, зажатый со всех сторон ящиками, стоял пулемёт. Не ручной, а настоящий, станковый «Максим». Полуприкрытый грязным брезентом, так что торчал лишь массивный ствол с кожухом и часть колёсного станка, он выглядел, при всей своей архаичности, по-настоящему внушительно и грозно.
— Наш? Или трофейный? — у нас в станице был один такой, но точно без колёс, он стоял наглухо вмонтированным в один из дотов. Мне даже пару раз стрелять из него доводилось.
— Трофейный, — подтвердил мои догадки водитель. — С тачки супостатов стащили, когда те отступили.
Протиснувшись внутрь, я перевесился через ящики и сдёрнул брезент полностью. Осмотр обнадёжил. Никаких видимых повреждений, лишь глубокая потёртость на кожухе и сколы на краске. Лет ему, наверное, немало, но в настоящий момент его возраст волновал меня меньше всего. Главное — он был рабочим, а калибр — ходовой, 7.62×54.
Тем временем стрельба на периметре снова усилилась, нарастая, как гроза. А где-то далеко, за пеленой дыма и туч, загудел, набирая высоту, самолёт.
— Вот гады, сейчас опять долбить начнут… — безразлично, с какой-то обречённой усталостью констатировал мой новый друг и повторил: — Так берёшь агрегат-то?
— Беру. Только куда его?